Этот молодой человек, кажется, имеет желание попрыгать на роликах туалетной бумаги из бетона в ненатуральную величину, а в заключение, сверх счёта, сделать сальто, но, пожалуйста, не сейчас, ведь топот шагов всё громче! И Гудрун протягивает руку и тянет его. Она вырывает его из бури, в которой стоит лучшее в нём, да так и остаётся там стоять. Его костюм, который был уже не новый, новый-то мы только вчера прикупили, — итак, его костюм остаётся в увивках вихря, это ещё вопрос, смог ли бы он по цвету вообще устоять против новых образцов, которых стало больше, на сей раз больше в перечно-мятно-зелёном варианте, который появился и на новейших сёрфинговых досках, если бы ему, костюму, во всяком случае, сохранили жизнь; и так Гудрун среди моря осколков стекла вдруг снова очутилась на кухне сельского пансионата, осколки омывают её щиколотки, они почти не сверкают в свете единственной лампочки, и ни в одном из них не отражается хотя бы кусочек Гудрун. Она спасла человека, а с ним не целый мир. В благодарность за это ей были вручены по самые запястья горячие, жирные помои. Они взяли её запястья под защиту — от кого? Кто сделал так, что оба запястья надрезаны повдоль? Вода уже совсем красная, вначале это были только ручейки, но теперь получился уже кровавый суп, который, кружась и покачиваясь, ринулся к сливу. И голый молодой человек, которого Гудрун знает всё лучше, потому что встречает его теперь всё чаще, стоит, как и она, в куче осколков разбитого кухонного окна, со лба, волос и рук стекают мысли, как будто его кожу смазали жиром. Он может проливать дождём из своего срамного члена, который непрерывно хочет участвовать во всём, заветное слово (оно служит воспроизводству человеческого сына, тем печальнее, что я его не знаю), когда захочет. В члене показывается переменчивое становление, в отличие от несказанного, которое я, как не имеющая хорошего образа, и не намереваюсь здесь оглашать. Я не в счёт. Как я могу создавать, не будучи? Может, я могла бы хоть показать?
