Нашлось немного жизни в руинах домика, и она с присвистом дышит. Ещё ничего не видно, но люди спокойно привстают со своих спортивных скорлупоксидений, где они сидят на корточках, неудачно заброшенные в свои так неудачно выбранные костюмы. Они подтягивают носки. Они обвивают руками колени. Плети бурьяна рвутся со смачным чавканьем, и дверь раскрывается. Люди, сбежавшие от нашей памяти и праздников, которыми мы отмечали каждый из прошедших пятидесяти лет, сюда, где их не достают наши газеты и журналы, эти пропавшие без вести уже не могут оставаться в своём плену. О них теперь говорят куда благожелательней, чем прежде, но они не знают этого, поскольку погребены отдельно от своего мыслительного аппарата, — пожалуйста, укажите нам, где эти могилы? Мы их хотим осмотреть! А завтра речь пойдёт уже о чём-то другом. Пусть дамы/господа валяются в грязи прошедшего и рвут на себе волосы из обёрнутых в целебные компрессы причёсок. Мы всё равно в себе не усомнимся! Ну, разве что разок, в течение этого года. Ведь канцлер собрался в многообетованную страну, чтобы потом лично вернуться в цивилизацию. Мужчины под надгробными камнями, которые они всегда бросали в других и всегда первыми, теперь досадуют, что не оказались тогда в числе нескольких святых, и теперь любой проходимец может назвать их попутчиками, а их тогда набегало ни много ни мало несколько миллионов. Марафон стартует у венской ратуши. Скоро они все умрут, но мы потом тоже. И всё ж многооплаканные в стенаниях и жалобах уже забыты, поскольку они так долго напрягали нашу благосклонность своими ужасами, что многие уже не могут это слышать, я, впрочем, тоже больше этого не слышу Они давно удалились со всем нашим быльём, мы можем их забыть, но здесь, в этой тенистой долине, которая сажает нас в лужу, они собрались, может быть, в последний раз. Достаточно уже игралось на клавиатуре Никогда! Теперь доверим эту музыку шелестящей шёлковой бумаге в горле господина канцлера, потом распнём её на муки на расчёске, подуем на неё и ещё раз пропустим по ускоренной дорожке. Умывая руки в своих кабинетах, посмотримся в зеркало. Нас не отпускают тени в деяниях наших предшественников (они ведь делают вид, что никогда не жили от души, поскольку снискали так мало похвал). Не может быть, чтоб это творилось на самом деле. Картинка на экране ведь доказывает, что мы не можем быть настоящими: она подменила собой свет на входе в пещеру. И взгляд обращается в своём элегантном духовном платье кругом и снова кругом, но никогда не обращается назад. Это свет, который изготовлен человеком, ой, смотрите-ка, да это же солнце! Что оно однажды изловило, от того уже не отделаешься, и вот уж покупаются билеты на юг, и телевизионное готовое меню так и выстреливает из трубки, смотри выше (пожалуйста, один раз пропустить или прочитать ещё раз!), и показывает нам, как обстоят дела. Глаз уже ко всему привык, и наши мозги остаются на месте. Раз в году, в отпуске, он вдруг видит свет и по ошибке принимает его за телевидение. И радуется. И машет рукой. На нас смотрят! Идеи уже переросли нас, идиотов. Как же нам теперь привыкать к самим себе, всегда находясь в тени наших высоких идей?
