Светло в этом виварии, где ошмётки мяса барахтаются в воде и выкрикивают друг другу истории своих болезней, тогда как им едва хватает в лёгких воздуха на лёгкое вранье и на то, чтобы держаться на поверхности. Большинство женщин, болтающих и болтающихся здесь, в воде, уже больше не подвержены ритму месячных колебаний и не поколеблются ни от какой нескромности, камешек которой попадёт в их воду. Пенсионеры охотнее обращают свои взоры на более упругие колбаски, в которых трудятся яичники, маленькие органы, по сравнению со всем телом, но как много они могут! Они очаровывают и приманивают согнутым пальчиком. Какие страстные волнения дни могут выцарапать из этих вялых тюфяков-пенсионеров, корни которых вслепую нащупывают влажную, тёмную почву, чтоб укорениться и вырасти. Да, жизнь идёт дальше, чем мы думали, или она сейчас рухнет у самого начала из-за недостаточного укрепления! Эти молодые уборщицы (они всё уберут, и следа не останется, своими сочными щёточками из лучших, пушистых, биологически-чистых волос!) могут добиться того, что история пойдёт дальше, чем они сами, а именно в их эмбрионах и конечных продуктах, которые из них получатся, хотя история грозит угаснуть каждое мгновение в каждом отдельном, кто должен умереть. Хронически печальное состояние. Не всегда хватает человеческого мяса, чтобы прокормить его. Всё это творят эти затянутые в купальники, натянутые, как струна, яичники, у которых головное украшение ещё свежо и блестит, словно свет на кафеле, ломаясь об их светлые головки. Но не выскочит оттуда ни одного маленького человечка, который мог бы быть богиней или богом.
Водяной смерч крика проломил глубокую воду бассейна, как откачивающий рукав, который туда опустили. Скрюченное детское тело увидели на дне, удар матери оказался так ужасен, что детское тело, разбитое на части, кусками вывалилось из трусов. Оторванная рука отплыла на полметра от тела. Этот удар не был похож на трубный звук, сопровождающий популярную передачу «Угадай себя в мелодии», он был скорее ударом по плечу в эстафетном беге в вечность, где мы все первые, только что обо что-то ударившись. Дежурный по бассейну ныряет в воду, как отвёртка. Он не может этого объяснить, ведь он всё время смотрел. Пенсионеры сучат ногами по воде последней барабанной дробью, панически гребут к бортику, старые корабельные болты и болтушки, хотят от чего-то улизнуть, о чём лишь догадываются, но не знают и познакомиться не рвутся. Собственно, ведь следующими на очереди были они! Дежурного по бассейну рвёт в воду, но для этого у него нет места, потому что вода окружила его так плотно, будто он в ней загипсован. Детское тело растерзано, мимо проплывает кусочек крылышка, которое великан достал из холодильника, но оно ему не понравилось, и он просто разметал его на куски. Как только мойщик бассейна взялся за ребёнка, тот форменным образом распался у него в руках. Под разводами крови поплыли отдельные части, под красной красящей грязью, которая лениво пробивалась сквозь успокоенные хлором волны, размеры детского тела больше нельзя было угадать, неужто он был убит тем, чем жил? Вода: ворота, которые открываются сами по себе, спуски, лестницы, шахты. Огромный резервуар воды, которую нельзя пить, лобное место воды. Что толку называть градусы Цельсия, когда надо сказать у ворот пароль? Пенсионеры легко мёрзнут. В день своего большого плавания они разогреются лучше, чем в другие дни другие пловцы, в стихии, где прекращается мир. Об этом маленьком мёртвом ещё будут много говорить, чёрные буквы упадут на него, как горсти земли. И странно, его джинсы, и его пуловер, и его ботинки, продукт швабских Дусслеров, которые наводнили весь мир своим венцом творения (если я правильно толкую их логотип), лежат не там, где мальчик их оставил, в кабинке для переодевания, где будет найдена и школьная сумка с её теперь осиротевшими тетрадями и книгами, а лежат они на краю бассейна, и они также разорваны, растерзаны и перепачканы. Как будто некая сущность их раскрыла, а выход на волю заперла. Но войти может каждый.
Однако вечность миллионов, которые тоже мертвы, — её никто не видел даже одним глазом. Как они сквозь этот узкий лаз, снабжённый автоматикой самозакрывания, попали в зал, где шли переговоры об их новом воплощении? Почему только трое из нас до сих пор прошли через это испытание? Одной мёртвой души, наверное, маловато, чтобы говорить от имени столь многих.
Где все? Никого, а это может быть не меньше, чем все.
