– Как бы я не сломал эту штуку, когда сажал ее в клетку. – Он серьезно посмотрел на собаку. – Не шевелится, как раньше. И когда я ее туда запихивал, что-то хрустнуло.
– И что?
– Непохоже, что там оно заживает. – (Собака выглядела несколько потрепанной. Лежала тихо, а бока ходили, как кузнечные меха. Глаза полуоткрыты, но вроде бы ни на кого из нас не смотрели. Когда Яак сделал внезапное движение, она дернулась, но не встала и даже не зарычала.) – Никогда не думал, что животное может быть таким непрочным.
– Так ведь и ты непрочный. Подумаешь, удивил.
– Да, но я только пару косточек ей сломал, и ты посмотри. Лежит и тяжело дышит.
Лиза задумчиво нахмурилась:
– Не выздоравливает. – Она неуклюже встала и подошла посмотреть. Голос у нее был взволнованный. – В самом деле собака. Вот когда-то и мы такими были, недели уходили на выздоровление. Одна сломанная кость – и все.
Она просунула в клетку усаженную лезвиями руку и слегка порезала собачью голень. Выступила кровь и не остановилась, а продолжала течь. Только через несколько минут она стала сворачиваться. Собака лежала неподвижно и тяжело дышала, явно обессилевшая.
Лиза засмеялась:
– Трудно поверить, что мы жили достаточно долго, чтобы развиться из вот такого. Если ей ноги отрезать, они не отрастут. – Она склонила голову набок. – Хрупкая, как камень. Разломишь – и уже не срастется. – Она погладила спутанную шерсть животного. – Ее так же легко убить, как охотника.
Загудел коммуникатор, Яак отошел ответить.
Мы с Лизой смотрели на собаку – маленькое окошко в нашу предысторию.
Джек вернулся:
– Бунбаум сюда посылает биолога, взглянуть.
– Биоинженера, – поправил я.
– Нет, биолога. Бунбаум говорит, это которые животных изучают.
Лиза села. Я проверил ее лезвия, не выбила ли она случайно какое-нибудь.
– Это же тупиковая работа!
– Наверное, они выращивают животных из ДНК. Изучают, что они делают – поведение там, все дела.
– И кто их нанимает?
Яак пожал плечами:
– В «По фаундейшн» три таких в штате. Происхождением жизни ребята занимаются. Вот они сюда этого и посылают. Муши-как-то-там. Имя не расслышал.
– Происхождение жизни?
– Ага. Причина, по которой мы функционируем, почему вообще живые. Такая вот фигня.
Я влил Лизе в рот пригоршню глины с хвостами, она благодарно кивнула.
– От глины и функционируем, – сказал я.
Яак кивнул на собаку:
– Она не от глины.
Мы все посмотрели на собаку.
– Да, с ней непонятно.
Лин Мушарраф был приземистым мужиком с черными волосами и крючковатым носом, господствующим над равниной лица. Кожу себе он изрезал круговыми узорами светящихся имплантатов и потому, когда выпрыгнул из своего чартерного гибрида, пылал кобальтовыми спиралями.
Кентавры озверели от присутствия постороннего и приперли его чуть ли не к стенке его корабля. Проверяли его и его набор ДНК, обнюхивая, гоняя сканеры над его чемоданом, держа его светящееся лицо под прицелом «сто первых» и порыкивая.
Я дал ему еще минуту попотеть и только после этого отозвал их. Кентавры, кружа и ругаясь, отступили, но шлаковать его не стали. У Мушаррафа вид был ошарашенный – его можно понять. Кентавры – твари страшноватые, больше человека и гораздо быстрее. Модификаторы поведения добавили им злобности, инъекции по улучшению разумности дали достаточно интеллекта, чтобы работать с военной техникой, а базовая реакция «бей или беги» со временем настолько сместилась, что они не знают иного ответа на угрозу, кроме атаки. Я видел, как наполовину сожженный кентавр разорвал человека на части голыми руками, а потом подключился к атаке на укрепление врага, теми же голыми руками растаскивая литой каркас. Таких тварей хорошо иметь за спиной, когда начинает лететь шлак.
Я вывел бедолагу из этой наседающей группы. У него на затылке поблескивал целый пакет дополнений памяти: толстая труба извлечения данных, подключенная непосредственно к мозгу, и никакой защиты от удара. Кора, если что, потом отрастет, но уже не будет прежней. Лишь взглянув на эти три плавника интеллекта, свисающие с затылка, можно было сразу сказать: типичная лабораторная крыса. Сплошь мозги, и никаких инстинктов выживания. Я бы навесные усилители памяти не стал в голову втыкать даже за тройной бонус.
– У вас собака? – спросил Мушарраф, когда мы отошли от кентавров подальше.
– Мы так думаем.
Я привел его в бункер, мимо оружейных стоек и весовой, в общую комнату, где поместили собаку. Собака проследила за нами взглядом – наиболее активное ее движение с того момента, как Яак посадил ее в клетку.
Мушарраф застыл на месте.
– Поразительно!
Он присел перед клеткой зверя и отпер дверцу. Протянул пригоршню шариков. Собака с трудом встала. Мушарраф подался назад, давая ей место, и собака пошла за ним, напряженно, настороженно, обнюхивая след шариков. Сунула морду в его коричневую ладонь, пофыркивая и пожирая шарики.
Мушарраф посмотрел на нас:
– И вы нашли это животное в ямах с хвостами?
– Верно.
– Замечательно!
Собака доела шарики и стала обнюхивать руку, нет ли там еще. Мушарраф засмеялся и встал.
– Нет, сейчас больше нет.
