Подстегнутый передозировкой пурнейта, младенец выходит на свет за считаные минуты. Слипшиеся волосы новорожденного появляются и исчезают. Я дотрагиваюсь до крошечной макушки.
– Почти все, Майя.
Новая схватка. Головка оказывается в моих руках – сморщенное старческое личико, торчащее из тела Майи, словно голем из земли. Еще два толчка – и младенец целиком выскальзывает из нее. Я прижимаю к себе мокрое тельце, а санитарка перерезает пуповину.
«Мед-ассист» на краю моего зрения мигает красным: сердце младенца не бьется.
Майя смотрит на меня. Родильной простыни нет, и она видит все то, что мы стараемся не показывать роженицам. Она раскраснелась. Черные волосы прилипли к лицу.
– Девочка или мальчик? – заплетающимся языком спрашивает она.
Я не могу пошевелиться, распятая ее взглядом. Наклоняю голову:
– Ни то ни другое.
Поворачиваюсь и роняю окровавленный влажный комок в мусорный контейнер. Ароматизатор маскирует железный запах, пропитавший воздух. Младенец лежит в контейнере, свернувшись в клубок, невозможно крошечный.
– Девочка или мальчик?
Глаза Бена распахнуты так широко, что кажется, он больше никогда не моргнет.
– Все хорошо, дорогая. Он не был ни тем ни другим. В следующий раз получится. Ты это знаешь.
Майя выглядит потрясенной.
– Но я чувствовала, как он брыкается.
Из нее выскальзывает синяя плацента. Я бросаю ее в контейнер с младенцем и перекрываю пурнейт. Питоцин уже остановил кровотечение. Санитарки накрывают Майю чистой простыней.
– Я чувствовала, – повторяет она. – Он вовсе не был мертвым. Он был жив. Мальчик. Я чувствовала его.
Я впрыскиваю ей делонол. Она умолкает. Одна санитарка выкатывает ее из палаты, а другая начинает прибирать комнату. Возвращает на место родильный экран. Все готово для следующего пациента. Я сижу возле контейнера для биологически опасных отходов, опустив голову между коленями, и дышу. Просто дышу. Лицо горит от царапин, оставленных ногтями Майи.
Наконец я заставляю себя встать, отнести контейнер к мусоропроводу и открыть его. Тельце лежит внутри. Выходя из матери, они всегда кажутся такими большими, но сейчас, в контейнере для отходов, младенец выглядит крошечным.
Это пустое место, говорю я себе. Несмотря на маленькие ручки, и сморщенное личико, и миниатюрный пенис, это пустое место. Просто сосуд для загрязняющих веществ. Я убила его через несколько недель после зачатия посредством постоянной низкой дозы нейротоксинов, которые выжгли мозг и парализовали движения развивавшегося в матке плода. Пустое место. Способ очистить жировые клетки женщины, которая находится на самом верху отравленной пищевой цепи и хочет иметь ребенка. Пустое место.
Я поднимаю контейнер и отправляю тельце в трубу. Оно исчезает, унося химикаты своей матери в мусоросжигатель. Жертва. Небрежная жертва из крови, клеток и человечности, чтобы у следующего ребенка было будущее.
Отец мой был азартным игроком. Из тех, кто верит в карму и удачу. Он высматривал на автомобилях счастливые номера, покупал лотерейные билеты, посещал петушиные бои. Сейчас мне вспоминается отец не сказать что очень рослым, не то что в детстве, когда водил меня на муай-тайские матчи. Там он тоже делал ставки, а выигрывая, смеялся и пил с приятелями лао-лао; все они в моих глазах выглядели великанами. Как наяву вижу его в душной мороси Вьентьяна: счастливый призрак, шагающий в сумерках по зеркалам уличных луж.
Для отца источником азарта могло стать все, что угодно: рулетка и блек-джек, новые сорта риса и дата прихода муссона. Когда Хамсинг, претендент на престол, учредил королевство Новый Лаос, игрой сделалось гражданское неповиновение. Отец ставил на учение мистера Генри Дэвида Торо[113] и на прокламации, расклеиваемые на фонарных столбах. Он ставил на протестные марши монахов в шафрановых рясах и на человечность, коренящуюся в душе солдат в зеркальных шлемах, с безупречно смазанными АК-47.
Отец был азартен, а вот мать – ничуть. Пока он слал письма в редакцию (которые в итоге привели на наш порог тайную полицию), мама строила планы побега. И вот рухнула Лаосская Демократическая Республика, расцвело королевство Новый Лаос – танками на проспектах и горящими тук-туками[114] на перекрестках. Фа Тхат-Луанг[115] превратился в руины под артогнем, а я улетел на ооновском эвакуационном вертолете, за что спасибо добрейшей миссис Ямагучи.
Из открытых дверей вертолета были видны дымы, завивавшиеся над городом, подобно нагам. Мы пересекли коричневую ленту Меконга; мост Дружбы казался ниткой самоцветов, вот только вместо каменьев – горящие машины. Запомнился «мерседес»: он плыл по реке, как бумажный кораблик в ночь Лой Кратонга, и полыхал, хотя со всех сторон его окружала вода.
И вскоре Страна миллиона слонов исчезла напрочь: ни света, ни скайпа, ни электронной почты. Дороги перекрыты, телекоммуникации мертвы. На месте моей родины образовалась черная дыра.
