Наш старый знакомый, кочегар Матвеев — немолодой моряк невысокого роста, но коренастый и мускулистый — удивлял нас, когда стоял на вахте. Он работал легко, словно играя, и мог шуровать уголь в топку, стоя спиной к котлу и перекидывая лопату через плечо. Он без труда поднимал огромные железные кадки со шлаком, а тяжелые кочегарские инструменты — ломики и резаки — в его руках казались необычайно легкими.
…Рано утром, встретив меня на верхней решетчатой площадке машинного отделения, Николай Иванович спросил:
— На вахту?
— На вахту, — ответил я.
— Сейчас на стоянке в машине пока делать нечего. Пойдем на палубу, подменишь кочегара. Уголь рубить умеешь?
— Сумею, — уверенно сказал я, хотя понятия не имел о такой работе. — Чем его рубить?
Старший механик улыбнулся:
— Карандашом.
Мне показалось, что я ослышался. Или, может быть, Николаи Иванович шутит? В недоумении я стал подниматься на палубу следом за механиком.
— Идите в кочегарку, приборочку там нужно сделать, — сказал Николай Иванович кочегару, сидевшему у вентилятора. — А рубку передайте ученику.
Он взял у кочегара лист бумаги и стал объяснять, как нужно «рубить» уголь. Дело оказалось пустяковым. Нужно было вести счет погрузки угля — ставить карандашом палочки-единички. Каждая корзина — одна палочка. После каждых четырех корзин погруженного угля и четырех отметок пятая отмечается косой поперечной палочкой, пересекающей четыре предыдущие.
— Так делается для удобства счета, — объяснил Николай Иванович. — Пяткбми.
Я принялся за дело, наблюдая, как стремительно взлетают в воздух плетеные круглые корзины с углем и по команде «трави!» ныряют вниз.
Корзина — на бумаге появляется палочка. «Пятая», — считаю я и перекрещиваю «заборчик», состоящий из четырех единичек. Очень уж нехитрое дело — моя первая морская вахта на стоянке.
Вахта закончилась, но погрузка угля продолжалась. И тогда на смену мне появился кочегар Матвеев.
— Завтра в восемь вечера отход.
— Куда пойдем, не знаете?
— Кажется, в Мурманск. Ладно, давай карандаш да иди обедай.
Я отправился на камбуз и встретил там Илько. Повар Гаврилыч, весело подмигнув нам, наполнил миски супом, да таким густым, что ложка стояла, и сказал:
— Добрые хлопцы, вот бы мне одного такого на камбуз! А? Хотите в помощники? Житье будет — лучше не сыскать!
— Мы на механиков учимся, — сказал я.
— Что механик, что штурман, что камбузный мастер на судне все едино моряки. А вы знаете, что один знаменитый полярный мореплаватель сказал? Не знаете? Он сказал, что в полярной экспедиции повар после начальника экспедиции на корабле — первый человек! Понятно? Вот! А в народе говорят: повар-блинник каждый день именинник. Ну, не хотите — как хотите. Приходите за вторым.
Мы поднялись с Илько на полубак и с аппетитом принялись за обед.
— Илько, ты видел море, — сказал я. — Какое оно?
Илько задумался. Потом стал говорить, с трудом подбирая слова:
— Море?.. Оно очень-очень большое и очень-очень красивое. Я люблю рисовать море… Оно разное, море. В сильную бурю оно темно-зеленое и тогда кажется тяжелым… А когда тихо, оно голубоватое и кажется легким, как воздух. Очень трудно подбирать краски, когда рисуешь… А рассказывать еще труднее. Мне не рассказать тебе, какое море…
Последнюю ночь перед рейсом я ночевал дома. Утром мать проводила меня до ворот.
— Мы скоро вернемся, мама, — дрожащим голосом сказал я.
Она обняла меня. Прихрамывая и опираясь на палку, подошел дед Максимыч. Я уже с ним прощался, но старик не выдержал и тоже вышел проводить меня.
— До свиданья, мама! До свиданья, дедушко!
— Счастливого плавания, Димка!
Я помахал им и торопливо зашагал по улице. На половине пути обернулся. Мама и дед все еще стояли у ворот и смотрели мне вслед.
День тянулся на судне на редкость медленно. После вахты я успел пообедать, побродить по причалам, сыграл три раза в шахматы с радистом Павликом Жаворонковым, послушал рассказ повара Гаврилыча о том, как он плавал вокруг света.
Томясь ожиданием, мы с Илько сошли на берег, осмотрели с причала все поблизости стоящие пароходы и пришли к заключению, что среди них «Октябрь» — самое красивое и, пожалуй, самое мощное судно.
Вдруг Илько схватил меня за руку и крикнул:
— Бежим, Дима! Смотри, отходной подняли! На задней мачте «Октября», подзадориваемый ветерком, трепетал синий с белым квадратом отходной флаг. Мы вбежали на палубу. По всему заметно было, что пароход отправляется в плавание.
Дым над трубой стал густым и черным — кочегары шуровали. Из машинного отделения слышались тяжелые вздохи. Это прогревали главную машину.
На мостик поднялся капитан. Мы с Илько переживали торжественные минуты, а лицо у капитана было спокойное, даже равнодушное. Конечно, ему приходилось уходить в море, наверно, сотни раз. Чего ему волноваться или радоваться!
