Это было отражение известной розни «отцов и детей»: только здесь это явление сказывалось в значительно смягчённой форме. Молодёжь, с детства отданная в школы, деревню видела только в короткое каникулярное время, и потому у ней не было того конкретного знания народа, каким отличались отцы-помещики. Когда поднялась в обществе волна «народолюбия», заставшая юношей в высших классах гимназии, они обратились к изучению родного народа, но начали это изучение с книжек. Второй шаг привёл их к непосредственному изучению проявлений «народного духа» в его творчестве. Хождение в народ паничей в белых свитках и расшитых сорочках было тогда сильно распространено в Юго-западном крае. На изучение экономических условий не обращалось особенного внимания. Молодые люди записывали слова и музыку народных думок и песен, изучали предания, сверяли исторические факты с их отражением в народной памяти, вообще смотрели на мужика сквозь поэтическую призму национального романтизма. От этого, пожалуй, не прочь были и старики, но всё же они никогда не могли договориться с молодёжью до какого-либо соглашения.
– Вот послушай ты его, – говорил Ставрученко Максиму, лукаво подталкивая его локтем, когда студент ораторствовал с раскрасневшимся лицом и сверкающими глазами. – Вот, собачий сын, говорит, как пишет!.. Подумаешь, и в самом деле голова! А расскажи ты нам, учёный человек, как тебя мой Нечипор надул, а?
Старик поводил усами и хохотал, рассказывая с чисто хохляцким юмором соответствующий случай. Юноши краснели, но в свою очередь не оставались в долгу. «Если они не знают Нечипора и Хведька из такой-то деревни, зато они изучают весь народ в его общих проявлениях; они смотрят с высшей точки зрения, при которой только и возможны выводы и широкие обобщения. Они обнимают одним взглядом далёкие перспективы, тогда как старые и заматерелые в рутине практики из-за деревьев не видят всего леса».
Старику не было неприятно слушать мудрёные речи сыновей.
– Таки видно, что недаром в школе учились, – говаривал он, самодовольно поглядывая на слушателей. – А всё же, я вам скажу, мой Хведько вас обоих и введёт, и выведет, как телят на верёвочке, вот что!.. Ну а я и сам его, шельму, в свой кисет уложу и в карман спрячу. Вот и значит, что вы передо мною всё равно, что щенята перед старым псом.
В данную минуту один из подобных споров только что затих. Старшее поколение удалилось в дом, и сквозь открытые окна слышно было по временам, как Ставрученко с торжеством рассказывал разные комические эпизоды и слушатели весело хохотали.
Молодые люди оставались в саду. Студент, подостлав под себя свитку и заломив смушковую шапку, разлёгся на траве с несколько тенденциозною непринуждённостью. Его старший брат сидел на завалинке рядом с Эвелиной. Кадет в аккуратно застёгнутом мундире помещался с ним рядом, а несколько в стороне, опершись на подоконник, сидел, опустив голову, слепой; он обдумывал только что смолкшие и глубоко взволновавшие его споры.
– Что вы думаете обо всём, что здесь говорилось, панна Эвелина? – обратился к своей соседке молодой Ставрученко. – Вы, кажется, не проронили ни одного слова.
– Всё это очень хорошо, то есть то, что вы говорили отцу. Но…
– Но… что же?
Девушка ответила не сразу. Она положила к себе на колени свою работу, разгладила её руками и, слегка наклонив голову, стала рассматривать её с задумчивым видом. Трудно было разобрать, думала ли она о том, что ей следовало взять для вышивки канву покрупнее, или же обдумывала свой ответ.
Между тем молодые люди с нетерпением ждали этого ответа. Студент приподнялся на локте и повернул к девушке лицо, оживлённое любопытством. Её сосед уставился на неё спокойным, пытливым взглядом. Слепой переменил свою непринуждённую позу, выпрямился и потом вытянул шею, отвернувшись лицом от остальных собеседников.
– Но, – проговорила она тихо, всё продолжая разглаживать рукой свою вышивку, – у всякого человека, господа, своя дорога в жизни.
– Господи! – резко воскликнул студент, – какое благоразумие! Да вам, моя панночка, сколько лет, в самом деле?
– Семнадцать, – ответила Эвелина просто, но тотчас же прибавила с наивно-торжествующим любопытством: – А ведь вы думали, гораздо больше, не правда ли?
Молодые люди засмеялись.
– Если б у меня спросили мнение насчёт вашего возраста, – сказал её сосед, – я сильно колебался бы между тринадцатью и двадцатью тремя. Правда, иногда вы кажетесь совсем-таки ребёнком, а рассуждаете порой, как опытная старушка.
– В серьёзных делах, Гаврило Петрович, нужно и рассуждать серьёзно, – произнесла маленькая женщина докторальным[104] тоном, опять принимаясь за работу.
Все на минуту смолкли. Иголка Эвелины опять мерно заходила по вышивке, а молодые люди оглядывали с любопытством миниатюрную фигуру благоразумной особы.
