Она слушала, низко наклонясь над работой. Её глаза заискрились, щёки загорелись румянцем, сердце стучало… Потом блеск глаз потух, губы сжались, а сердце застучало ещё сильнее, и на побледневшем лице появилось выражение испуга.
Она испугалась оттого, что перед её глазами будто раздвинулась тёмная стена, и в этот просвет блеснули далёкие перспективы обширного, кипучего и деятельного мира.
Да, он манит её уже давно. Она не сознавала этого ранее, но в тени старого сада, на уединённой скамейке, она нередко просиживала целые часы, отдаваясь небывалым мечтам. Воображение рисовало ей яркие далёкие картины, и в них не было места слепому…
Теперь этот мир приблизился к ней; он не только манит её, он предъявляет на неё какое-то право.
Она кинула быстрый взгляд в сторону Петра, и что-то кольнуло ей сердце. Он сидел неподвижный, задумчивый: вся его фигура казалась отяжелевшей и осталась в её памяти мрачным пятном. «Он понимает… всё», – мелькнула у неё мысль, быстрая, как молния, и девушка почувствовала какой-то холод. Кровь отлила к сердцу, а на лице она сама ощутила внезапную бледность. Ей представилось на мгновение, что она уже там, в этом далёком мире, а он сидит вот здесь, один, с опущенною головой, или нет… Он там, на холмике, над речкой, этот слепой мальчик, над которым она плакала в тот вечер…
И ей стало страшно. Ей показалось, что кто-то готовится вынуть нож из её давнишней раны.
Она вспомнила долгие взгляды Максима. Так вот что значили эти молчаливые взгляды! Он лучше её самой знал её настроение, он угадал, что в её сердце возможна ещё борьба и выбор, что она в себе не уверена… Но нет – он ошибается. Она знает свой первый шаг, а там она посмотрит, что можно будет взять у жизни ещё…
Она вздохнула трудно и тяжело, как бы переводя дыхание после тяжёлой работы, и оглянулась кругом. Она не могла бы сказать, долго ли длилось молчание, давно ли смолк студент, говорил ли он ещё что-нибудь… Она посмотрела туда, где за минуту сидел Пётр… Его не было на прежнем месте.
Тогда, спокойно сложив работу, она тоже поднялась.
– Извините, господа, – сказала она, обращаясь к гостям. – Я вас на время оставлю одних.
И она пошла вдоль тёмной аллеи.
Этот вечер был исполнен тревоги не для одной Эвелины. На повороте аллеи, где стояла скамейка, девушка услыхала взволнованные голоса. Максим разговаривал с сестрой.
– Да, о ней я думал в этом случае не менее, чем о нём, – говорил старик сурово. – Подумай, ведь она ещё ребёнок, не знающий жизни! Я не хочу верить, что ты желала бы воспользоваться неведением ребёнка.
В голосе Анны Михайловны, когда она ответила, слышались слёзы.
– А что же, Макс, если… если она… Что же будет тогда с моим мальчиком?
– Будь что будет! – твёрдо и угрюмо ответил старый солдат. – Тогда посмотрим; во всяком случае на нём не должно тяготеть сознание чужой испорченной жизни… Да и на нашей совести тоже… Подумай об этом, Аня, – добавил он мягче.
Старик взял руку сестры и нежно поцеловал её. Анна Михайловна склонила голову.
– Мой бедный мальчик, бедный… Лучше бы ему никогда не встречаться с нею…
Девушка скорее угадала эти слова, чем расслышала: так тихо вырвался этот стон из уст матери.
Краска залила лицо Эвелины. Она невольно остановилась на повороте аллеи… Теперь, когда она выйдет, оба они увидят, что она подслушала их тайные мысли…
Но через несколько мгновений она гордо подняла голову. Она не хотела подслушивать, и, во всяком случае, не ложный стыд может остановить её на её дороге. К тому же этот старик берёт на себя слишком много. Она сама сумеет распорядиться своею жизнью.
Она вышла из-за поворота дорожки и прошла мимо обоих говоривших спокойно и с высоко поднятою головой. Максим с невольной торопливостью подобрал свой костыль, чтобы дать ей дорогу, а Анна Михайловна посмотрела на неё с каким-то подавленным выражением любви, почти обожания и страха.
Мать будто чувствовала, что эта гордая и белокурая девушка, которая только что прошла с таким гневно вызывающим видом, пронесла с собой счастье или несчастье всей жизни её ребёнка.
В дальнем конце сада стояла старая заброшенная мельница. Колёса давно уже не вертелись, валы обросли мхом, и сквозь старые шлюзы просачивалась вода несколькими тонкими, неумолчно звеневшими струйками. Это было любимое место слепого. Здесь он просиживал целые часы на парапете плотины, прислушиваясь к говору сочившейся воды, и умел прекрасно передавать на фортепиано этот говор. Но теперь ему было не до того… Теперь он быстро ходил по дорожке с переполненным горечью сердцем, с искажённым от внутренней боли лицом.
Заслышав лёгкие шаги девушки, он остановился; Эвелина положила ему на плечо руку и спросила серьёзно:
– Скажи мне, Пётр, что это с тобой? Отчего ты такой грустный?
Быстро повернувшись, он опять зашагал по дорожке. Девушка пошла с ним рядом.
Она поняла его резкое движение и его молчание и на минуту опустила голову. От усадьбы слышалась песня:
