– Ну-ну! – с негодованием возражает перевозчик. – Что ты кака́ сильна пришла. Разговаривашь…
– А что мне не разговаривать! Залил шары-то… Чего только мир смотрит, пьяницы-те наши, давно бы тебя, не́годя пьяного, с перевозу шугнуть надо. Давай, слышь, лодку-те!
– Лодку? Эвон парень тебя перемахнет… Иванко, а Иванко, слышь? Иванко-о́!.. А вот я сейчас вицей его, подлеца, вытяну. Слышь, проходящий!..
Тюлин поворачивается ко мне.
– Ну-ко ты мне, проходящий, вицю дай, хар-рошую!
И он, с тяжелым усилием, делает вид, что хочет приподняться. Иванко мгновенно кидается в лодку и хватает весла.
– Две копейки с нее. Девку так! – командует Тюлин лениво и опять обращается ко мне: – Беда моя: голову всеё разломило.
– Тю-ю-ли-ин! – стонет опять противоположный берег. – Перево-о-о́з!..
– Тятька, а тятька! Паром кричат вить, – говорит Иванко, у которого, очевидно, явилась надежда на освобождение от обязанности везти бабу.
– Слышу. Давно уж зеват, – спокойно констатирует Тюлин. – Сговорись там. Может, еще и не надо ему… Может, еще и не поедет… Отчего бы такое: голову ломит? – обращается он опять ко мне тоном самого трогательного доверия.
Угадать причину нетрудно: от бедняги Тюлина водкой несет, точно из полуштофа, и даже до меня, на расстоянии двух сажен, то и дело доносятся острые струйки перегару, смешиваясь с запахом реки и береговой зелени.
– Кабы выпил я, – говорит Тюлин в раздумье, – а то не пил.
Голова его опускается еще ниже.
– Давно не пью я… Положим, вчера выпил…
И опять Тюлин погружается в глубокое раздумье.
– Кабы много… Положим, довольно я выпил вчера… Так ведь сегодня не пил!
– Так это у тебя, видно, с похмелья, – пробую я вывести его на настоящую дорогу.
Тюлин смотрит на меня долго, серьезно и чрезвычайно вдумчиво. Догадка, очевидно, показалась ему не лишенною основания.
– Разве-либо от этого. Нонче немного же выпил я.
Пока таким образом Тюлин медленным, мучительным, но зато верным путем подходил к истинной причине своих страданий, мужик на той стороне окончательно лишился голоса.
– Тю-ю-ю… – чуть слышно летело оттуда, из-за шороха речных струек.
– Разве-либо от этого. Это ты, братец, должно быть, верно сказал. Пью я винище это, лакаю, братец, лакаю…
Между тем тщетно вопивший мужик смолкает и, оставив лошадь с телегой на том берегу, переправляется к нам вместе с Иванком, для личных переговоров. К удивлению моему, он самым благодушным образом здоровается с Тюлиным и садится рядом на скамейку. Он значительно старше Тюлина, у него седая борода, голубые, выцветшие, как и у Тюлина, глаза, на голове грешневик, а на лице, где-то около губ, ютится та же ветлужская складка.
– Страдаешь? – спрашивает он у перевозчика с улыбкой почти сатирическою.
– Голову, братец, всеё разломило. И отчего бы?
– Винища поменьше пей.
– Разве-либо от этого. Вот и проходящий то же баит.
– А лодку у тебе, гляди, унесет.
– Как не унести. Просто-таки и унесет.
Оба смотрят несколько времени, как вздрагивает, точно в агонии, опрокинутая лодка.
– Давай паром, што ли, – ехать надо.
– Да тебе надо ли еще ехать-то? Чай, в Красиху пьянствовать?..
– А ты уж накрасился…
– Выпито. Голову всеё разломило, беды́! А ты, может, лучше не ездий.
– Чудак! Чай, у меня дочка там выдана. Звали к празднику. И баба со мной.
– Ну, баба, так, стало быть, не миновать ехать, видно. Э-эх, шестов нет.
– Как нет? Чё хлопаешь зря? Эвона шесты-те!
– Коротки. Двадцати четвертей надо. Чать видишь: приплескиват Ветлуга-те!
– А ты что же, чудак, шестов не запас, коли видишь, что приплескиват?.. Иванко, сгоняй за шестами-те, парень!
– Сходил бы сам, – говорит Тюлин, – тяжелы вить.
– Ты сходи, – твое дело!
– Не мне ехать, – тебе!
И оба мужика, да и Иванко третий, спокойно остаются на местах.
– Ну-ко его, подлеца, вицей вытяну… – опять произносит Тюлин, делая новый опыт примерного вставанья. – Проходящий! да́-ко ты мне вицю…
Иванко с громким гнусавым ревом снимается с места и бежит трусцой на гору, к селу.
– Не донесет, – говорит мужик.
– Тяжелы вить! – подтверждает Тюлин.
– А ты б добежал хоть встречу-те, – советует мужик, глядя на усилия муравья Иванка, появляющегося на верху угора с длинными шестами.
– И то хотел сказать тебе: добеги-кось.
Оба сидят и глядят.
– Евстигне-е-й! Лешай!.. – слышится с той стороны пронзительный и желчный бабий голос.
– Баба кричит, – говорит мужик с некоторым беспокойством.
Тюлин сохраняет равнодушие: баба далеко.
– А как у меня мерин сорвется да мальчонку с бабой ушибет… – говорит Евстигней.
– А резва лошадь-то?
– Беды́.
– Ну, так очень просто может ушибить. Да ты бы, послушай, тово… назад бы. Что тебе ехать-то, кака́ надобность?
– Ах, чудак! Да нешто не видишь: с бабой собрался. Как можно, что не ехать!
Иванко, выбиваясь из сил, приволакивает наконец шесты и с ревом кидает их на берег. Все готово, Тюлину приходится приниматься за работу.
– Эй, проходящий! – обращается он ко мне как-то одобрительно. – Ну-ко, послушай, и ты с нами на паром! А то, видишь вот, больно уж река-те наша резва.
