Только вдруг татарин у нас уши насторожил. Чутки они, татары-то, как кошки. Прислушался и я, слышу: будто кто тихонько по реке веслом плещет. Подошел ближе к берегу, так и есть: крадется под кручей лодочка, гребцы на веслах сидят, а у рулевого на лбу кокарда поблескивает.
– Ну, говорю, ребята, пропали наши головы… Исправник!
Вскочили все, котлы опрокинули, – в тайгу!.. Не приказал я ребятам врозь разбегаться. Посмотрим, мол, что еще будет: может, гурьбой-то лучше спасемся, если их мало. Притаились за деревьями, ждем. Пристает лодка к берегу, выходят на берег пятеро. Один засмеялся и говорит:
– Что, дурачки, разбежались? Небось выйдете все, – я на вас такое слово знаю. Видишь, удалые ребята, а бегают, как зайцы!
Сидел рядом со мной Дарьин за кедрой.
– Слышь, говорит, Василий? Чудное дело: голос у исправника будто знакомый.
– Молчи, говорю, что еще будет. Немного их.
Вышел тут один гребец вперед и спрашивает:
– Эй, вы, не бойтесь!.. Кого вы в здешнем остроге знаете?
Притаили мы дух, не откликаемся.
– Да что вы это, лешие! – окликает тот опять. – Сказывайте, кого вы в здешнем остроге знаете, может, и нас узнаете тоже.
Отозвался я.
– Да уж знаем ли, нет ли, а только если б век вас не видать, может, и нам и вам лучше бы было. Живьем не дадимся.
Это я товарищам признак подал, чтобы готовились. Их всего пятеро, – сила-то наша. Беда только, думаю, как начнут из револьверов палить, – в городе-то услышат. Ну да уж заодно пропадать. Без бою все-таки не дадимся.
Тут старик сам заговорил:
– Ребята, говорит, неужто никто из вас Самарова не знает?
Дарьин опять меня толкнул:
– Верно! Кажись, это N-ской смотритель… А что, – спрашивает громко, – вы, ваше благородие, Дарьина знавали ли когда?
– Как, мол, не знать, – старостой у меня в N находился, Федотом, кажись, звали.
– Я самый, ваше благородие. Выходи, ребята! Это отец наш.
Тут все мы вышли.
– Что же, мол, ваше благородие, неужто вы нас ловить выехали? Так мы на это никак не надеемся.
– Дураки вы! Пожалел я вас, олухов. Вы это что же с великого-то ума надумали, прямо против города огонь развели?
– Обмокли, говорим, ваше благородие. Дождик.
– Дожди-ик? А еще называетесь бродяги! Чай, не размокнете. Счастлив ваш бог, что я раньше исправника вышел на крылечко, трубку-то покурить. Увидел бы ваш огонь исправник, он бы вам нашел место, где обсушиться-то… Ах, ребята, ребята! Не очень вы, я вижу, востры, даром что Салтанова поддели, кан-нальи этакие! Гаси живее огонь да убирайтесь с берега туда вон, подальше, в падь. Там хоть десять костров разводи, подлецы!
Ругается старик, а мы стоим вокруг, слушаем да посмеиваемся. Потом перестал кричать и говорит:
– Ну вот что: привез я вам в лодке хлеба печеного да чаю кирпича три. Не поминайте старика Самарова лихом. Да если даст бог счастливо отсюда выбраться, может, доведется кому в Тобольске побывать, – поставьте там в соборе моему угоднику свечку. Мне, старику, видно уж, в здешней стороне помирать, потому что за женой дом у меня взят… Ну и стар уж… А тоже иногда про свою сторону вспоминаю. Ну а теперь прощайте. Да еще совет мой вам: разбейтесь врозь. Вас теперь сколько?
– Одиннадцать, – говорим.
– Ну и как же вы не дураки? Ведь про вас теперь, чай, в Иркутске знают, а вы так всею партией и прете.
Сел старик в лодку, уехал, а мы ушли подальше в падь, чай вскипятили, сварили уху, раздуванили припасы и распрощались, – старика-то послушались.
Мы с Дарьиным в паре пошли. Макаров пошел с черкесами. Татарин к двум бродягам присоединился; остальные трое тоже кучкой пошли. Так больше мы и не видались. Не знаю, все ли товарищи живы или помер кто. Про татарина слыхал, будто тоже сюда прислан, а верно ли – не знаю.
В ту же ночь, еще на небе не зарилось, мы с Дарьиным мимо Николаевска тихонько шмыгнули. Одна только собака на ближней заимке взлаяла.
А как стало солнце всходить, мы уж верст десяток тайгой отмахали и стали опять к дороге держать. Тут вдруг слышим – колокольчик позванивает. Прилегли мы тут за кусточком, смотрим, бежит почтовая тройка, и в телеге исправник, закрывшись шинелью, дремлет.
Перекрестились мы тут с Дарьиным: слава те, Господи, что вечор его в городе не было. Чай, нас ловить выезжал.
Огонь в камельке погас. В юрте стало тепло, как в нагретой печи. Льдины на окнах начали таять, и из этого можно было заключить, что на дворе мороз стал меньше, так как в сильные морозы льдина не тает и с внутренней стороны, как бы ни было тепло в юрте. Ввиду этого мы перестали подбавлять в камелек дрова, и я вышел наружу, чтобы закрыть трубу.
Действительно, туман совершенно рассеялся, воздух стал прозрачнее и несколько мягче. На севере из-за гребня холмов, покрытых черною массой лесов, слабо мерцая, подымались какие-то белесоватые облака, быстро пробегающие по небу. Казалось, кто-то тихо вздыхал среди глубокой холодной ночи, и клубы пара, вылетавшие из гигантской груди, бесшумно проносились по небу от края и до края и затем тихо угасали в глубокой синеве. Это играло слабое северное сияние.
