– Как вы считаете, там можно получить более точную информацию о кораблекрушении? – настаивала Роз.
– Миссис, это случилось сорок лет назад. – Никитин развел руки.
– Но вы что думаете?
– Петропавловск – городок рыбаков, кто-нибудь тогда наверняка мог что-то видеть, и… Если случайно кто-то остался в живых, может быть, там вы узнаете больше. – Он сделал два шага вперед и потрогал подбородок, размышляя. – Судно затонуло в конце апреля, и физически крепкий человек в шлюпке мог бы попытаться добраться до берега, если море было свободно ото льда… Но я не хотел бы вас обнадеживать, – сказал он, покачав головой.
– Как туда можно добраться? – снова спросила Роз, взяв себя в руки.
– Мы никуда не поедем, если ты сначала мне все не объяснишь, – повысил голос Микаэль.
– Да, сейчас я тебе все скажу, потерпи еще минутку, прошу тебя, – ответила она.
– Вам придется вернуться в Москву и оттуда самолетом.
– А отсюда разве не летают?
Полковник отрицательно покачал головой.
– Нельзя нанять частный самолет?
Офицер хмыкнул, хотя и вежливо, что вообще было его отличительной чертой.
– Прошу вас, вы должны мне помочь, сколько бы это ни стоило! – взмолилась Роз.
В полумраке номера ультрасовременного отеля, где Микаэль и Роз остановились, брат и сестра в некотором роде узнавали друг друга. Кровной связи было мало, чтобы между ними возникли взаимопонимание, тепло и привязанность, которые возникают, только когда люди переживают одни и те же события, моменты радости и горя… Словом, жизнь. Им обоим нужно было время, чтобы «притереться» и действительно «встретиться».
– Есть одна вещь, которая меня смущает, – сказал Микаэль, будто неожиданно вспомнил какую-то важную деталь.
– Какая? – спросила Роз.
– Ты сказала мне, что отношения между Сатен и Серопом безвозвратно испортились, после того как он продал ребенка, то есть меня.
– Именно так, мама мне всегда это повторяла.
– Тогда почему они решили снова сойтись, даже вернуться на родину, в Армению, не говоря уже… – он махнул рукой в ее сторону, – чтобы завести еще одного ребенка? Не понимаю.
– Довольно долго они жили под одной крышей как чужие или, скорее, как деловые партнеры, потому что у Серопа был договор с итальянцем, если не ошибаюсь. Он поставлял тапочки, которые Сатен вышивала.
– Избавление от меня не принесло ему удачи? – заметил Микаэль.
– Но вскоре началась Вторая мировая война, – продолжала Роз, пропустив его замечание. – Патры стали первым городом, который заняли итальянцы. Все встало, торговля, школы, особенно с приходом нацистов, которые рыскали по дорогам с автоматами.
– Да, я видел фильмы.
– Вот именно… Тогда папа бежал в горы вместе с партизанами, он ведь был членом компартии. Если бы его нашли, то сразу же казнили бы.
Микаэль, сидевший скрестив ноги на кровати, лег, глядя на сестру рассеянным взглядом.
– Сероп приходил домой, прячась, ночью или на рассвете уходил, только чтобы побыть со своим сыном, который между тем рос. Ничего более, потому что Сатен была непреклонна в своем отказе мужу. Ты меня слушаешь?
– Да.
– В конце войны началась репатриация, которой способствовал Всеармянский благотворительный союз.
– А, ассоциация по сохранению армянской идентичности и культуры в мире! – воскликнул Микаэль с негодованием. – Один из самых позорных и низких обманов в истории. Сталину нужна была дешевая рабочая сила, и он договорился с Церковью и ВБС, этой шайкой миллионеров, фальшивых коммунистов, американской диаспоры.
– В то время велась мощная пропаганда: призывы публиковались в газетах, тут и там возникали пункты сбора средств на оплату поездки. Серопу это показалось хорошим поводом, чтобы начать жизнь сначала и восстановить развалившийся брак. В июне сорок седьмого он примкнул к большому каравану. Только из Греции на родину вернулось более тысячи армян.
– Я знаю. Помню, как будто это было вчера, тот плакат с молодой семьей: мать с ребенком на руках, взирающие с раболепием на солнце Армении. Мои тоже чуть не попались на удочку. Мама Вероник очень хотела, но папа выдержал ее натиск.
– Почему?
– Потому что хорошо знал, что такое коммунистический режим. Они были армянами из Бухареста, и папа учился в соседней Украине. Хотя идея репатриации его привлекала. Он был страстный патриот. Но он все равно понимал, что в советской Армении у них не было надежды на счастливое будущее.
– В каком году они уехали из Бухареста в Афины? До или после…
– Усыновления? – Микаэль приподнялся на локтях, встал с кровати и подошел к огромному, как витрина, окну номера. – Осенью тридцать восьмого, – сказал он наконец, скользя взглядом по многоэтажкам, выросшим на холмах Барнаула. – Когда они прибыли на границу с Грецией, то записали и сына, кто-то смог провезти ребенка с другой стороны. Папа заплатил огромные деньги, он не хотел, чтобы в Афинах диаспора узнала об усыновлении, боялся, что в этом случае какие-нибудь злые языки могли навредить его сыну.
– Как же ты узнал? – спросила Роз, тотчас же пожалев о своей бестактности.
