Пликт должна была сразу позвать остальных. Новинью, уставшую от рыданий и дежурившую у дверей палаты, Валентину, его сестру; Элу, Ольяду, Грего, Квару, четверых его приемных детей; и многих других, собравшихся в больничном коридоре, ожидающих возможности взглянуть на него, услышать хоть словечко, коснуться его руки. Если бы можно было распространить эту весть по мирам, какой скорбью откликнулись бы люди, которые помнили его Речи, ведь он целых три тысячи лет путешествовал с планеты на планету. Если бы только можно было открыть его настоящее имя – Говорящий от Имени Мертвых, автор двух – нет, трех великих книг, и вместе с тем – Эндер Виггин, Ксеноцид, две личности в одной хрупкой оболочке, – какие огромные волны потрясения затопили бы Вселенную!
Нахлынули бы, затопили, отступили и улеглись. Как и все волны. Как каждое потрясение. Остался бы лишь параграф в исторических книжках. Несколько биографий. Спустя пару поколений появилась бы биография, которая в корне пересмотрела бы жизнь Эндера. Статьи в энциклопедиях. Примечания в переизданиях его книг. Вся та недвижность, в которой угасают великие жизни.
Губы его шевельнулись.
– Питер, – прошептал он.
И снова замолк.
Что это означает? Он все еще дышит, показания приборов не изменились, его сердце бьется. Но он позвал Питера. Означает ли это, что он жаждет жить жизнью своего творения, юного Питера? Или в лихорадке он зовет своего брата, Гегемона? Или того брата, которого знал еще мальчиком? «Питер, подожди меня. Питер, я справился? Питер, не бей меня. Питер, я ненавижу тебя. Питер, за твою улыбку я могу умереть, я могу убить». Каков смысл его послания? Что Пликт должна будет сказать об этом слове?
Она отошла от его кровати. Подошла к двери, открыла ее.
– Я прошу прощения, – тихо произнесла она, обводя взором полную людей комнату. Многие из собравшихся всего несколько раз слышали, как она говорит, а некоторые вообще никогда не услышали от нее ни слова. – Он заговорил неожиданно, я не успела никого позвать. Но он может снова прийти в себя.
– Что он сказал? – спросила Новинья, вставая.
– Всего лишь имя, – ответила Пликт. – Он сказал: «Питер».
– Он звал какое-то отродье, которое притащил из преисподней? Не меня? – горько проговорила Новинья, но это было сказано под действием успокоительных лекарств, которые дал ей доктор, – они сейчас управляли ее речью, ее слезами.
– Мне кажется, он зовет своего умершего брата, – сказала Валентина. – Новинья, ты не хочешь зайти к нему?
– Зачем? – прошептала Новинья. – Он же звал не меня, он звал его.
– Он без сознания, – объяснила Пликт.
– Видишь, мама? – сказала Эла. – Он никого не звал, он просто говорил вслух, во сне. Но это уже что-то, он начал говорить, это добрый знак…
Но Новинья наотрез отказалась идти к Эндеру. Вот так и получилось, что, когда Эндер открыл глаза, возле его кровати стояли Валентина, Пликт и четверо его приемных детей.
– Новинья… – проговорил он.
– Она плачет у дверей, – произнесла Валентина. – Боюсь, она немного переборщила с лекарствами.
– Ничего, – улыбнулся Эндер. – Что случилось? Насколько я понимаю, мне стало плохо.
– Где-то так, – кивнула Эла. – В графе «Причина болезни» можно было бы поставить слово «невнимательность».
– Ты хочешь сказать, со мной случился какой-то несчастный случай?
– Я хочу сказать, ты, очевидно, слишком много внимания уделяешь тому, что происходит на других планетах, поэтому твое тело, находящееся здесь, начало разрушаться. Я посмотрела твои ткани под микроскопом – клетки не слишком-то стараются застроить те провалы, которые внезапно образовались в тканях. Ты потихоньку умираешь, распадаешься на части.
– Извините, что причиняю вам столько хлопот, – проговорил Эндер.
На какую-то секунду им показалось, что это начало разговора, начало исцеления. Но, произнеся эту фразу, Эндер закрыл глаза и снова провалился в забытье, а показания приборов стали точно такими же, какими были до того, как он промолвил первое слово.
«Замечательно, – подумала Пликт. – Я молила его о том, чтобы он сказал мне хоть слово, и он исполнил мою просьбу, но теперь я знаю еще меньше, чем раньше. Драгоценные секунды его сознания мы потратили на то, чтобы объяснить ему, что с ним случилось, вместо того чтобы задать вопросы, ответы на которые уже никогда не узнаем. Почему мы все резко глупеем при виде смерти?»
Остальные, по одному, по двое, стали покидать комнату, но она осталась. Осталась наблюдать и ждать. Последней подошла к ней Валентина.
– Пликт, ты не можешь стоять здесь вечно, – прикоснулась к ее руке она.
– Я останусь с ним до самого конца, – сказала Пликт.
Валентина заглянула ей в глаза и, должно быть, увидела там нечто такое, что заставило ее отказаться от дальнейших уговоров. Она ушла. И снова Пликт осталась наедине с умирающим телом человека, чья жизнь являлась центром ее вселенной.
