Должны мы были ехать в Ростов, но не доехали и остановились на станции Амвросиевке. Прожили мы в Амвросиевке с полгода; однажды ночью за нами приехал папа, который жил не с нами, потому что он служил в Ростове. Утром мы выехали из станицы. Ехали мы очень неспокойно, на день было по несколько пересадок. На второй день Рождества мы утром подъехали к станции Гниловской, это последняя станция перед Ростовом. Был приказ, чтобы все выходили из вагонов и шли пешком через Дон, потому что сзади наступали большевики, а в Ростове были также большевики. И нам пришлось идти пешком с мешками за плечами через Дон; мы прошли верст 14, и, подойдя к станции Канал, мы переночевали у кого-то в избе, наутро уехали в Екатеринодар, где, прожив неделю, уехали в Новороссийск, где, проживши два месяца, мы эвакуировались на Принцевы о-ва на пароходе «Брюэнт»; мы ехали в трюме, в грязи, без папы, так как папе его дела не позволяли уезжать.
Мы приехали на Антигону, где прожили 1 1/2 года; на Антигону к нам приехал папа, а там же мы получили письмо от старшей сестры, про которую мы не знали четыре года. С Антигоны мы переехали в Тузлу; там мы жили в бараках. В Тузле с мамой и папой я с сестрой прожила всего с месяц, так как поступили в British School for Russian Girls. В Тузле школа была полгода, а потом переехала на о-в Проти, на один из Принцевых островов, где я живу до настоящего времени.
В 1917 году я жила с мамой и с папой в Воронеже. Папа служил в Кадетском корпусе. Я и Женя тогда еще не учились, так как мы были тогда еще маленькие и не могли нигде учиться; дома мы учились со своей мамой и подготавливались в младшие классы гимназии.
Однажды, когда папа был в городе, в корпус пришли солдаты и ходили по всем квартирам, отбирали оружие и арестовывали офицеров. Когда пришли к нам и спросили маму дать все оружие, мама дала все, что было из папиных шашек, револьверов и все остальное оружие. Мама страшно волновалась за папу, так как он в это время был в городе, а там также ходили толпы солдат, кричали, пели какие-то странные песни, носили красные знамена, грабили магазины, ловили всех военных, сдирали погоны, арестовывали. Рабочие на фабриках подняли восстание, как потом я узнала, и вообще творилось что-то для меня непонятное. Мама была страшно взволнована, потому что начиналось время обеда, а папы все не было. Наконец вечером пришел папа и сказал, что он был у тети и потом пришел вместе с дядей. Через несколько дней нам сказали, что приехал Юрьевский университет и будет покамест жить у нас в корпусе; занятия у кадетов прекратились, так как заняли классы под комнаты для студентов и курсисток. Через три дня после приезда университета пришли опять солдаты и сказали всем выселиться из корпуса. Мы переехали на другую квартиру.
В 1919 году в Воронеж пришли добровольцы под командованием генерала Мамонтова, все большевики ушли из города, и все обрадовались, что уже кончилась эта ужасная жизнь, но Мамонтов раздал жителям хлеб, разбил магазины и доставил полную свободу жителям. Через три дня Мамонтов ушел, и в город опять вступили большевики. Опять стали грабить, убивать, и еще хуже, чем раньше; большевики были страшно злы на всех, и потому аресты и казни были беспощадны. Неделю спустя в город опять вошли добровольцы с генералом Шкуро. Тогда папа поступил в Добровольческую армию и служил там до самой эвакуации.
Через два месяца пришлось всем уйти из города; сказали, что на несколько дней, но оказалось, что мы уехали вот уже 6 лет, а не на несколько дней. Мы уехали без папы, так как он остался защищать город. Через 3 месяца мы встретились с папой и ехали уже вместе до самой Керчи. В Керчи мы жили в общежитии, и очень тяжело было жить. Вдруг мама заболела тифом, Женя также, и папу отвезли в госпиталь, у него был также возвратный тиф. Осталась я одна. Я помогала, как могла, маме и Жене, и, как я ни была около них близко, я все равно не заболела.
Наконец папа поправился и выписался из госпиталя, а мама заболела после возвратного тифа сыпным, и ее пришлось отвезти в госпиталь. Я ходила каждый день навещать маму, и, когда я однажды пришла, мне сказали, что у мамы очень плохо с сердцем и что вряд ли она поправится. Я была страшно огорчена и боялась говорить папе и Жене об этом. Я не сказала им, и через несколько дней, когда мама начала поправляться, я им сказала, что мы могли остаться без мамы. Когда мама вышла из лазарета, мы переехали на другую квартиру, и я начала подготавливаться в институт. Скоро я была отдана туда. Я была в институте 4 месяца, и 2 из них я лежала в лазарете. Ко мне приходила мама и говорила, что, наверное, нам придется уезжать из Керчи, а куда – и сама не знает. В одну прекрасную ночь за мной пришла мама и забрала меня, мы погрузились на пароход «Мечту» и поехали в Турцию. Ехать было очень тяжело, воды не было; наконец мы приехали в Галлиполи, пересели на другой пароход, «Саратов», и приехали в Константинополь.
