С трудом преодолев желание проспать целый день, а может и следующие два, я пошла в мансарду разбирать пожарище. Нам, конечно, повезло, потому что огонь с сундука мог запросто перекинуться на деревянные балки, а если бы загорелась крыша, то тогда уж точно ничего не потушить. От одной этой мысли, на меня накатывал ужас. Мы были в одном шаге от настоящей катастрофы.
Пару раз ко мне в мансарду сунулся Амелин, выразив желание "помочь", но в первый раз мне под руку подвернулась только панда, которая легонько шмякнулась о косяк, а во второй раз, когда я хорошенько прицелилась и метнула веник, он успел вовремя закрыть дверь.
Я смела отовсюду куски гари, стряхнула с обгоревших поверху книг пепел, протерла подоконник, и когда начала вытаскивать из-под сундука перепачканный, но неповрежденный коврик, вдруг заметила на полу странный сверток, точнее то, что от него осталось.
Плотно закрученные в короткий и толстый рулон газеты, выгоревшие изнутри, а снаружи оставшиеся нетронутыми. Сверток сильно вонял какой-то химией.
Видимо именно из-за этой штуки всё и загорелось. Кто-то же её сделал и подбросил сюда. Зачем же Амелину понадобилось бы себя поджигать? Он мог устроить это в любой точке дома. Даже если он не планировал оставаться в мансарде.
Всё это было очень подозрительным и странным. И даже скорее больше смахивало на подставу.
Но зачем кому-то, рискуя жизнями всех, так подставлять Амелина? К тому же, если бы он действительно оказался в комнате, то вполне мог бы и реально угореть. Все эти мысли запутали меня окончательно. Теперь, кажется, я уже не доверяла никому.
Удивительно, но стоило мне только согласиться с тем, что никакого призрака нет, мои безотчетные, отступившие в эти дни страхи зашевелились с новой силой.
Умиротворяющее ощущение покоя и безмятежности было жестоко нарушено. И от ставшего за эти дни почти родным дома вновь повеяло мраком и тревогой.
Мы ждали возвращения парней сначала после обеда, потом к ужину, потом к девяти, а после девяти часов стрелка остановилась.
Никто не был готов к тому, что может случиться что-нибудь плохое.
За окном продолжался чудовищный снегопад, точно природа решила вывалить всю месячную норму осадков именно сегодня и мы, развалившись в зале у камина, бесцельно спорили о всякой ерунде, лишь бы выгнать из головы дурные мысли и уж тем более не обсуждать их друг с другом.
Я лежала на матрасе Якушина и почти не слушала их болтовню, понемногу проваливаясь в сон.
Лишь, время от времени, до моего сознания доносились странные замысловатые фразы: "монохром в графике - это философский взгляд художников, с самой древности символизирующий двуединую сущность всего", или "мир не разделен только на хорошее и плохое, во всем хорошем есть крупица плохого и наоборот", или "равновесие и гармония появляются в соединении противоположного".
Возможно, это было нечто, что мои уши сами хотели слышать. Одно из тех странных явлений, когда, находясь в полушаге от реального физического сна, мозг внезапно работает сам по себе, без моего на то желания, ни с того ни с сего озадачивая нежданными вопросами.
А что, если мы и не были поводом для Кристининого самоубийства? А что, если повод совсем другой? И мы все только как-то связаны с этим поводом. Просто подобраны по какому-то особому принципу? Может дело не в том, что мы ей говорили, а в том, какие мы есть? Но какие?
Обычные ребята, ничем не хуже других, а может даже и лучше. Ведь, она долгое время воспринимала нас, как своих друзей. Предположим, у меня есть люди, которых я считаю своими друзьями, и которые, возможно, даже нравятся мне, что же может заставить меня поступить с ними подобным образом?
И тут, буквально в нескольких шагах от долгожданного ответа, в мои ясные, здравые рассуждения вероломно ворвался ненужный, пустой разговор, и вмиг оборвал тонкую интуитивную нить мысли.
- Да ты, Петров, и начал, - сказала Настя. - Ты всегда в школе такой.
- Какой это такой?
- Вечно носишься со своей камерой и замечаешь людей только когда тебе нужно их снять.
- Нууу, - Петров задумался. - Может, отчасти ты и права. Потому что для меня люди - это в первую очередь объект искусства.
- Искусства? - насмешливо хмыкнул Марков. - И вот те свои горе-видеоролики, ты называешь искусством?
Настя обмолвилась, что в художке им говорили, что искусство - это отражение внешнего и внутреннего мира художника, и тут же затянулся долгий спор про искусство и внутренний мир Петрова.
А потом Амелин заметил, что слово "искусство" произошло от слова "искушение", и они начали спорить про это.
Но сколько я не пыталась вернуться к той точке размышлений, на которой остановилась, ничего не получилось, и я так погрузилась в методичное прокручивание в голове этих вопросов, что кажется, действительно задремала.
Потому что в какой-то момент, Петров закричал прямо мне на ухо:
- Тоня! Заснула что ли? Уже пятый раз спрашиваю, почему тебя так назвали?
