Затем я уложила её в кровать, накрыла той самой кучей одеял, под которой отогревалась сама, и около часа читала ей оставленный Амелиным «Остров сокровищ» до тех пор, пока она не перестала трястись и вздрагивать.
— Вот бы заснуть и больше не просыпаться, — умирающим голосом наконец проговорила она. — Теперь все ненавидят меня, как Кристину. Или даже ещё больше.
— Не волнуйся. Они отойдут. И ты тоже, и… — я не знала, что ещё сказать, что вообще говорят в таких случаях.
Меня родители никогда особо не успокаивали, не потому что они жестокие или равнодушные, просто так обычно получалось, что в те моменты, когда это мне было нужно, не было их. Как в тот день, когда физичка поставила мне двойку за контрольную, обвинив в том, что я всё списала. Но я не списывала, а доказать этого никак не могла. Или когда я потеряла в школе Тамагочи, а позже увидела его у Степановой, но она сказала, что это её. Или когда меня обыскивали в магазине, заподозрив в том, что я что-то украла.
Но зато я слышала, как несколько раз папа утешал маму. Он говорил «Перестань. Я в тебя верю, ты им всем ещё покажешь» или «Светик, ты очень сильная, не вздумай сдаваться», но это были совсем не те слова, которые нужны были сейчас Насте.
— Всё наладится. Как-нибудь. Если ты скажешь им об этом. Объяснишь хоть что-нибудь. Ведь никто не может залезть к тебе в голову и понять, что там происходит. Ты сейчас спи, а завтра подумаешь спокойно.
Тогда Настя приподнялась и, глядя на меня распухшими заплаканными глазами, принялась запойно тараторить о том, что ей ужасно стыдно за свой поступок, и что это случилось оттого, что она совершенно не выносит алкашню. Оказывается, её дядя, материн младший брат, испоганил матери всю жизнь, так как пил с восемнадцати лет. Мать только и делала, что занималась им, а он и работать толком не мог и всё время попадал в разные неприятности. Ему постоянно нужны были деньги, то на водку, то на долги, то лечиться от побоев. Он даже таскал вещи из дома и продавал их. Мама ставила новые замки, а тот вышибал двери, пока она на работе была, и бомжей домой водил. Дядька жил с ними и всё Настино детство донимал её по-всякому. А у мамы астма, потому что он бесконечно курил дома, и больное сердце из-за постоянных переживаний. Ведь все вокруг, и женщины на работе, и соседи, и дальние родственники советовали ей гнать его в три шеи, а она никак не могла на это решиться, потому что родители их очень рано умерли, и она, как старшая сестра, должна была заботиться о нем.
А когда потом, этот дядька вместе со своим приятелем сгорел заживо в дачном домике, Настя даже была рада этому и сейчас тоже рада, потому что после его смерти их жизнь хоть как-то наладилась. Только мама теперь обвиняет себя в том, что недоглядела и упустила, как он связался с плохой компанией. Поэтому она всё время выспрашивает про Настиных друзей, а убедившись, что она ни с кем не дружит, успокаивается. И, несмотря на то, что они очень скромно живут, она в прошлом году купила Насте новый компьютер, лишь бы та сидела дома, и ей не пришлось искать себе другие развлечения. Но всё равно сама предложила ей сбежать, потому что новой волны общественного осуждения она боится ещё больше.
— Ты права, — в конце концов, заключила Настя, — я должна попросить прощения. Они же не виноваты, что это я такая.
Сёмина набросила на плечи одеяло и прямо босиком по холодному полу засеменила в коридор. С распущенными ещё влажными волосами, с белым одеялом на плечах, она плыла, подобно ожившему призраку, — нечто потустороннее, бледное и печальное. И мне вдруг стало очень жалко её так, что я какое-то время стояла растерянно в коридоре, провожая взглядом, и не в силах сдвинуться с места.
Поэтому начало я пропустила и, когда вошла, она, со словами «В общем, первой можете съесть меня», уже заканчивала свой монолог. Все парни, почему-то до этого игравшие в карты, замерли, словно их включили на паузу. Наступила, как это пишут в книгах, «немая сцена».
Герасимов подозрительно и недоверчиво смотрел на неё исподлобья, однако его вечно сумрачное лицо прояснялось на глазах, обрадованно и изумленно, точно увидел в витрине магазина вещь, о которой мечтал всю жизнь.
Якушин сидел, потупившись в карты, но по остановившемуся взгляду было видно, как он напряженно переваривает услышанное.
Марков щурился, кривился, ёрзал и явно сдерживался, чтобы не начать снова высказываться. Но держался, осознавая, что это будет перебор.
Амелин тихо улыбался, не дурашливо, не вызывающе, не издевательски, как у него часто бывало, а неожиданно нормально и по-человечески, очень ясно и тепло.
Петров отвис первый:
— Ну, уж нет. Кто же нам тебя приготовит?
— Твоё счастье, — вредным голосом сказал Марков. — Что там огроменные запасы.
