— Хочешь уехать? — глаза его удивленно расширились. — Зачем? Хорошо же живем. Здесь спокойно и весело. Нас никто не трогает, ничего не заставляет, мы сами себе хозяева. Зачем тебе возвращаться?
— Чтобы всё встало на свои места.
— Ладно, — он небрежно отмахнулся, — по-любому это пока нереально.
— Почему же? Если у нас будут деньги и бензин, мы запросто вернемся. Представляешь, как все удивятся?
— И тебя не пугает полиция и сетевое линчивание?
— Нет, не пугает. Потому что мы даже не попытались сопротивляться.
Сумрачная тень проскользнула по его лицу, но я продолжила:
— Мы не можем сидеть тут вечно. Нам нужно учиться, нужно ходить в школу, нужно всех успокоить, нужно доказать, что ничего плохого мы не сделали.
— Мне ничего не нужно, — он весь как-то сразу напрягся и судорожно сглотнул. — Не нужно никуда ехать. Пусть всё будет как сейчас, пожалуйста.
— Не переживай, мы наверняка сможем это как-то решить. Кто захочет, тот останется.
Он беспокойно заерзал, не зная, куда себя деть.
— Зачем тебе возвращаться? Пожалуйста, выброси из головы эти глупости.
— Хотя бы затем, что там родители с ума сходят.
— Ты вроде говорила, что не очень-то нужна им.
— Не совсем так.
— А мне нужна.
Подобный поворот был неожиданный и неприятный. Стоило уйти, чтобы не слышать нелепых, похожих на упрек, признаний, и уж тем более не отвечать на них.
— Зайду попозже.
Я встала с ковра и попробовала отойти, но он стремительно метнулся мне в ноги, с силой обхватив, так, что сдвинуться с места было уже невозможно.
— Пожалуйста, не уходи.
Я машинально погладила его по голове, и от легкого прикосновения он вздрогнул, точно от удара. И даже если это была игра, то настолько правдоподобная, что у меня самой защемило сердце.
Пришлось опуститься на корточки и обнять его, как маленького ребенка. Он же, отчаянно уткнувшись мне в волосы, замер, и сидел, почти не дыша, около минуты. И из-за этого, во мне зашевелилось странное болезненное чувство очень похожее на сострадание, только ещё более острое и жгучее, что аж комок в горле встал.
— Это от нервов. Сейчас все ведут себя глупо и неестественно, — наконец пролепетала я, отстраняясь.
Бездонные темные глаза взволнованно блестели, и на миг мне показалось, что я проваливаюсь и падаю их бесконечную неизвестность, как Алиса в кроличью нору.
— Мы просто вышли из зоны комфорта, — я всё ещё пыталась выдержать этот взгляд, — и пытаемся справляться.
— Да не было никакого комфорта, — грустно сказал он. — Как ты не понимаешь?
— Всё у нас было. Только мы этого не ценили.
— А чем тебе сейчас-то плохо?
— Сидеть тут и прятаться от жизни — безответственно и по-детски.
— По-детски бояться бытовых трудностей и считать, что настоящая жизнь — это механическое выполнение общепринятых порядков. Тупое закатывание камня в гору. Оттого и серость, что всё однообразно и фатально предрешено, — его печальное оцепенение тут же сменилось очередным приступом красноречия. — Всё равно там, куда ты хочешь вернуться, ничего кроме жестокости и зла. Кроме грязи и горя. Ничего, кроме моральных инвалидов и тупых баранов.
— Но мы и сами оттуда. Значит, не всё так плохо, — я с трудом понимала, к чему он клонит.
— Мы — Дети Шини, — сказал он на полном серьёзе, без всякого Петровского пафоса. — Мы — их чахоточный плевок.
— Прекрати. Вот, сейчас ты меня пугаешь.
Его обычно бледное лицо раскраснелось на скулах.
— Ты не должна никуда ехать.
И это наглое требовательное заявление в раз заставило позабыть и о белом рыцаре, и о маленьких облачках.
— Твоё мнение интересует меня в последнюю очередь. Я скажу Якушину, и решать будет он.
— Почему это он должен что-то решать? — Амелин нервно заморгал.
— Потому что только он может вернуть нас обратно.
— Какая же ты упрямая и бесчувственная, — он задохнулся от негодования.
— А ты капризный и жалкий.
От этих слов он аж подпрыгнул, выпрямился во весь рост и, глядя на меня сверху вниз, с укором произнес:
— Это ты про то, как я тут ползал? О, да. Я могу унизиться. Мне несложно. Многие люди это обожают.
— За кого ты меня принимаешь?
— Всё. Больше я тебя не держу.
Он даже подошел к двери и распахнул её.
Это было так неожиданно и несправедливо, что я совершенно растерялась и осталась сидеть, только потому, что не собиралась выполнять его оскорбительные приказы.
В течение нескольких минут мы молча смотрели друг на друга. А потом мне на глаза попался воткнутый в замочную скважину ключ, и предчувствие сладкой мести в сразу же подняло меня с ковра. Я демонстративно вытащила ключ и сунула в джинсы.
Амелин попытался, что-то ещё вякнуть мне вслед, но и так было понятно, что последнее слово осталось за мной.
Прошло совсем немного времени, я успела лишь найти шкатулку с иголками, чтобы вытянуть образовавшиеся на свитере зацепки, как снизу послышались странные крики.
Сначала короткие и отчаянные, а затем протяжные и пугающие.
В первый момент подумала, что это Петров опять снимает своё кино, но крики не стихали и длились почти всё то время, пока я бежала вниз по лестнице.
