Его рывком поднимают за волосы, такие тонкие, что в руках мучителей остаются целые пряди.
Паренек встает, берет узелок с вещами и, прижав его к животу, тащится за надзирателями.
– Куда меня ведут? – спрашивает он звенящим голосом.
– Придешь – увидишь!
Старший надзиратель отпирает решетчатую дверь камеры для приговоренных к смерти; Антуан поднимает голову и улыбается встретившему его заключенному.
– Ты чего это сюда явился? – спрашивает Энцо.
– Не знаю, – отвечает Антуан, – наверно, посадили к тебе, чтобы ты не скучал. А иначе зачем?..
– Верно, Антуан, верно, – мягко отвечает Энцо, – иначе зачем бы им тебя сюда сажать?
Антуан больше ничего не говорит; Энцо протягивает ему половину своей хлебной пайки, но парень отказывается.
– Тебе самому надо есть.
– Зачем?
Энцо встает, болезненно морщась, прыгает на одной ноге в угол, к стене и садится на пол. Положив руку на плечо Антуана, он показывает ему раненую ногу.
– Думаешь, я стал бы терпеть такие муки, если бы не надеялся на лучшее?
Антуан с ужасом смотрит на страшную рану, из которой сочится гной.
– Значит, им все же удалось?.. – лепечет он.
– Ну да, как видишь, удалось. И уж если хочешь знать всю правду, у меня даже есть новости о высадке.
– Как это? Неужели сюда, в камеру осужденных, доходят такие новости?
– Конечно, малыш! И потом, запомни, эта камера вовсе не так называется. Это камера двух живых бойцов Сопротивления, живее некуда. На-ка, глянь, сейчас я тебе кое-что покажу.
Энцо роется в кармане и достает безжалостно расплющенную монету в сорок су.
– Знаешь, я ее спрятал за подкладкой.
– Не пойму только, зачем ты ее так раздолбал, – вздыхает Антуан.
– Да затем, что нужно было для начала убрать с нее петеновскую секиру[21]. А теперь, когда она совсем гладкая, посмотри, что я на ней выцарапываю.
Антуан наклоняется над монетой и читает.
– И что же это значит?
– Я еще не кончил, там должен быть девиз: «Осталось взять еще несколько Бастилий».
– Извини за прямоту, Энцо, но я не могу понять, то ли это что-то больно умное, то ли совсем уж глупое.
– Это цитата, Антуан. Слова не мои, однажды я услышал их от Жанно. И тебе придется мне помочь; по правде говоря, меня все время так лихорадит, что силенок осталось маловато.
И пока Антуан выцарапывает старым гвоздем буквы на монете в сорок су, Энцо, лежа на койке, рассказывает ему вымышленные новости о войне.
Эмиль теперь командует целой армией, у них есть машины и минометы, а скоро будут и пушки. Бригада сформирована заново, ребята атакуют врагов на каждом шагу.
– Так что можешь мне поверить, – заключает Энцо, – это не мы сейчас пропащие, а немцы! Да, я тебе еще не все рассказал про высадку. Знаешь, она состоится совсем скоро. Когда Жанно выйдет из карцера, англичане с американцами уже будут тут как тут, вот увидишь.
По ночам Антуан гадает, говорит ли Энцо ему правду или путает в бреду фантазии и реальность.
Утром он разматывает его повязки и, смочив их в унитазе, снова накладывает на рану. Весь день он присматривает за Энцо, вслушивается в его дыхание, обирает вшей. А в остальное время неустанно выцарапывает буквы на монете и всякий раз, закончив очередное слово, шепотом говорит Энцо, что, наверное, тот был прав: скоро они вместе увидят Освобождение.
Раз в два дня их навещает санитар. Старший надзиратель отпирает решетку и тут же снова запирает ее, на осмотр Энцо дается ровно пятнадцать минут, ни минуты больше.
Антуан только еще начал разматывать бинты Энцо и извиняется перед санитаром.
Тот ставит на пол свою коробку с медикаментами, открывает ее.
– Н-да, этак мы прикончим его раньше, чем расстрельный взвод.
Сегодня он принес аспирин и немного опиума.
– Только не увлекайся, давай ему по капельке, я снова приду не раньше чем через два дня, а завтра боли наверняка усилятся.
– Спасибо вам, – шепчет Антуан, пока санитар встает.
– Не за что, – говорит тот с сожалением. – Я делаю, что могу.
Он сует руки в карманы халата и поворачивается к решетке камеры.
– Скажите, санитар… вообще, тебя как зовут-то? – спрашивает Антуан.
– Жюль. Меня зовут Жюль.
– Ладно, спасибо тебе, Жюль.
И тут санитар опять оборачивается к Антуану.
– Знаешь, вашего приятеля Жанно перевели из карцера обратно, в общую камеру.
– Вот здорово, это хорошая новость! – восклицает Антуан. – А как там англичане?
– Какие англичане?
– Какие-какие… союзники наши! Вы что, не слыхали про высадку союзников? – изумленно спрашивает Антуан.
– Да слышал кое-что, но ничего определенного.
– Ничего определенного или ничего такого, что скоро определится? В нашем случае, когда дело касается Энцо и меня, это не одно и то же, понимаешь, Жюль?
– А тебя как величать? – спрашивает санитар.
– Меня – Антуан.