Да, слыхали. Англичане бомбят Тулузу, и небо вдали уже вспыхнуло заревом пожаров. В ответ гремят немецкие зенитки, но свист бомб не прекращается. Ребята сгрудились у окна. Ах, какой фейерверк!
– Ну, что они там делают? – умоляюще взывает к нам Клод.
– Не знаю, – шепчет Жак.
Кто-то из арестантов начинает петь в полный голос. Я узнаю акцент Шарля, и мне вспоминается вокзальчик в Лубере.
Мой младший брат уже стоит рядом, Жак – передо мной, Франсуа и Самюэль сидят на своих койках, а внизу, на первом этаже, томятся Энцо и Антуан. 35-я бригада все еще существует!
– Эх, хоть бы одна бомба упала сюда и раздолбала стены этой проклятой тюрьмы, – говорит Клод.
А на следующее утро, во время побудки, мы узнаём, что ночью самолеты вели разведку боем в преддверии высадки союзников.
Жак был прав: весна и впрямь возвращается, и, может быть, Энцо с Антуаном удастся спастись.
А еще через день, на рассвете, во двор тюрьмы вошли три человека в черном. Их сопровождал офицер в мундире.
Навстречу выходит старший надзиратель, даже он удивлен их приходом.
– Подождите в приемной, – говорит он, – я должен их предупредить, вас не ждали.
Не успел тюремщик вернуться, как во двор въезжает грузовик, из него по очереди спрыгивают двенадцать человек в касках.
В это утро Тушен и Тейль выходные, работает только Дельцер, помощник старшего надзирателя.
– Ну надо же, как нарочно, на мою смену попали, – бормочет Дельцер.
Он идет через тамбур к камере осужденных. Антуан слышит его шаги и мгновенно вскакивает с койки.
– Вы чего пришли, еще ночь на дворе, разве пора завтракать?
– Тут вот какое дело… они уже здесь, – говорит Дельцер.
– Который час? – спрашивает паренек.
Надзиратель смотрит на часы: пять утра.
– Значит, это за нами? – спрашивает Антуан.
– Они ничего не сказали.
– Когда они придут?
– Думаю, через полчаса. Им нужно сначала заполнить бумаги, а потом запереть раздатчиков еды.
Тюремщик шарит в кармане, достает пачку «Голуаз» и просовывает ее через решетку.
– Ты бы все-таки разбудил своего товарища.
– Но ведь он же на ногах не стоит, они не имеют права так поступать! Не имеют права, будь они прокляты! – возмущенно кричит Антуан.
– Да я знаю, – отвечает Дельцер, понурившись. – Ладно, я пошел; может, я сам приду за вами через полчаса.
Антуан подходит к койке Энцо и трясет его за плечо.
– Просыпайся.
Энцо вздрагивает, открывает глаза.
– Они здесь, – шепчет Антуан, – сейчас придут.
– За обоими? – спрашивает Энцо, и на его глазах выступают слезы.
– Нет, они не могут тебя взять, это было бы совсем мерзко.
– Не расстраивайся, Антуан, я так привык быть рядом с тобой; мы пойдем вместе.
– Молчи, Энцо! Ты же не можешь ходить, я запрещаю тебе вставать, слышишь? Поверь, я смогу выйти один.
– Я верю, дружище, верю.
– Гляди, у нас есть пара сигарет, самых настоящих, и мы имеем полное право их выкурить.
Энцо выпрямляется, чиркает спичкой. Выдыхает длинное облачко дыма и смотрит, как в воздухе расходятся серые завитки.
– Значит, союзники все-таки не высадились?
– Похоже, что нет, старина.
В ночной камере каждый ждет на свой манер. Нынче утром суп что-то запаздывает. Уже шесть часов, а раздатчики так и не появились на мостках. Жак мечется по камере, на его лице тревога. Самюэль неподвижно лежит лицом к стене, Клод приник к оконной решетке, но во дворе еще стоит серая мгла, и он возвращается на место.
– Черт подери, что они там затевают? – бормочет Жак.
– Сволочи! – вторит ему мой братишка.
– Ты думаешь, что?..
– Молчи, Жанно! – властно говорит Жак; он садится на койку спиной к двери и опускает голову на руки.
Тем временем Дельцер вернулся в камеру осужденных. У него убитый вид.
– Мне очень жаль, ребята…
– Но как же они собираются его выводить? – умоляюще спрашивает Антуан.
– Его посадят на стул и вынесут. Из-за этого и случилась задержка. Я пытался их отговорить, убеждал, что так не делают, но им, видите ли, надоело ждать, когда он выздоровеет.
– Какие мерзавцы! – кричит Антуан.
Но теперь Энцо успокаивает его.
– Я хочу выйти туда сам!
Он встает, шатается и падает. Бинты размотались, обнажив его страшную, гниющую ногу.
– Пускай уж лучше принесут стул, – вздыхает Дельцер. – Зачем тебе страдать еще больше?
Одновременно с этими словами Энцо слышит приближающиеся шаги.
– Ты слышал? – спрашивает Самюэль, садясь на койке.
– Да, – шепчет Жак.
Во дворе раздаются мерные шаги жандармов.
– Подойди к окну, Жанно, и рассказывай, что там творится.
Я подхожу к окну, Клод подставляет мне спину, я взбираюсь повыше. Ребята позади меня ждут, когда я расскажу им печальную историю нашего времени: двоих молодых парней, еле видных в предутренней мгле, волокут к месту казни, один из них с трудом держится на стуле, который несут двое жандармов.
Того, кто стоит на ногах, привязывают к столбу, второго оставляют сидеть рядом с ним.
Взвод выстраивается в ряд. Я слышу, как хрустят пальцы Жака – так сильно он сжимает их, и вот в рассветной хмари последнего дня уже гремит залп двенадцати ружей. Жак кричит: «Нет!», и его вопль перекрывает мелодию «Марсельезы», которую затягивают в камерах.