Она привела своего первого раненого в часть. Его увезли в тыл, а Клава так и не узнала ни имени его, ни фамилии. Но если этот боец жив, то он-то помнит небольшую упрямую девочку, которая вывела его, истекающего кровью, к своим. И сохранила оружие.
В части Клаве Шаликовой сказали:
— Спасибо, доченька. Иди…
Клава покачала головой:
— Мне некуда идти. Отец воюет. Мать с братом потерялись. Я останусь с вами.
Стояли нестерпимо трудные дни первого военного месяца. А Клава была счастлива, что она среди красноармейцев. Она чистила картошку, таскала дрова, дежурила у телефона. Она проводила тревожные ночи у изголовья раненых, которые лежали в избах на соломенной подстилке. Все старалась облегчить их страдания. Стены хат плясали от близких разрывов, а девочка рассказывала бойцам о родном донском селе с ласковым названием Казачий Хомутец, где она родилась, о том, как училась ездить верхом на пожарных лошадях. Читала стихи Джамбула. Пела песни гражданской войны, которые вместе с подружкой Нюрой Хижеватых разучилала в хоровом кружке. Когда же у нее на руках умирали раненые — плакала… И была счастлива? Да, была. Она и теперь подтверждает — была счастлива. И всю войну была счастлива, потому что могла отдавать свои силы, свою кровь Родине, а не наблюдать за битвой из далекого тихого угла. Может быть, именно это понимание счастья, требующее большой человеческой зрелости, всю войну удерживало Клаву Шаликову на самых трудных участках, вдохновляло на отчаянные поступки.
Ее все-таки попытались отправить в тыл — ведь совсем девчонка! — но она сбежала из эшелона. Всеми правдами и неправдами стала санитаркой госпиталя ПГ-175, но пробыла там недолго, пока в госпиталь не попала раненая санитарка Саша Потик.
— Девочки, здесь могут работать и старухи. Наше место на передовой.
Через несколько недель Клава очутилась на курсах военных радисток. Тайна беспроволочной связи. Схема приемно-передаточного устройства. Стрельба из автомата. А с плаката на нее смотрела женщина с тревожными, скорбными глазами: «Родина-мать зовет!» Клаве казалось, что на нее смотрят живые глаза, чем-то похожие на глаза ее матери. Это мама зовет Клаву туда, где идет бой, поднимает ее в атаку.
В 302-й Краснознаменной ордена Кутузова горнострелковой дивизии Клаве Шаликовой сказали:
— Хочешь в ординарки?
Уж больно мала была эта радистка, как она потащит на спине тяжелую рацию?
— Хочу сражаться! — был ответ.
Из дивизии девочку — ей 14 лет! — направили в 827-й горнострелковый полк.
Война не разбирается, кто солдат, кто командир, кто мужчина, кто женщина. Или девочка. Если на тебе гимнастерка с петличками и пилотка со звездочкой и в сердце твоем не остыли слова воинской присяги, — подставляй плечо под общую ношу. Рация весит 18 килограммов, и если ты — радистка, то для тебя не будет рации полегче и винтовки покороче. Льет дождь. Под ногами хлюпает раскисшая земля. Рядом застряла «сорокапятка», надо помочь вытащить — все помогают. Если подвернется речка, надо постирать ребятам бельишко. Только потом в полуобгоревшей холодной избе можно притулиться в углу, спрятать нос под ворот гимнастерки и уснуть, как снегирь на веточке. Пока чей-то хриплый голос не заревет над ухом: «Тревога! В ружье! Танки!»
Клава Шаликова — радистка. Она должна выходить на связь, принимать приказы, чинить свою радиостанцию, о которой на войне шутили: «Я тебя вижу, но не слышу!» Но наступал момент, и Клава Шаликова из тихой радистки превращалась в бесстрашного бойца и оказывалась на острие атаки.
Это произошло в селе Белозерском. Половина села — наша. Половина — у врага. На колокольне пулеметчики. Нужно выбить фашистов орудийным огнем. Но нет боеприпасов. Повозка со снарядами застряла в пути — убило лошадь.
И тогда перед лейтенантом Безбородовым вырастает Клава Шаликова:
— Я попробую достать лошадь.
— Где ты ее достанешь?!
— У немцев. Я же казачка…
Она кралась по огородам. Через капусту и помидоры. Скрывалась в зарослях кукурузы. Прошла мимо «нейтральных» хат. И вдруг на «немецкой» половине услышала конское ржание. Кони! Через некоторое время Клава уже была рядом с площадью, где у колокольни находилась коновязь. Возле лошадей прохаживались гитлеровцы. Клава лежала за плетнем в нескольких шагах. Она думала, подсчитывала. Каждое движение, каждую секунду. И решилась. Выбежала на площадь. Дала очередь по немцам. Вскочила на коня. Перемахнула через плетень. И, прижавшись к конской шее, поскакала по огородам к своим. Все это слилось в одно сплошное действие, в котором не было ни перерывов, ни мгновений для раздумий. Она неслась на коне, а следом бежали враги. Звучали автоматные очереди. Но Клава как бы напрочь лишилась чувства страха. Вернее, страх стал чем-то второстепенным, на него не было времени. Потом, когда дело будет сделано, ей, с опозданием, станет страшно. Но между страхом запоздалым и страхом преждевременным — бездна.
— Вот конь!
Она соскочила на землю и протянула уздечку командиру. И видавшие виды бойцы смотрели на нее расширенными глазами, пораженные этой отвагой.
