И когда теперь, уже взрослые люди, они рассказывали мне об этой длинной дороге, так же как и я теперь — башмачкам, они улыбались карусели. («Почему-то больше всего мне запомнились карусели, когда останавливались в Пскове, — в Пскове еще работали карусели!»), цветным ложкам, которыми ели кашу в Горьком, каким-то булочкам с рисом — «как весело было их есть — дома таких не пекли…» Дети остаются детьми!
Конечно, старшие больше понимали происходившее, и память у них суровее.
Ляонас Вайтукайтис не может забыть машиниста, что сумел вывести эшелон с детьми во время бомбежки из Минска («Не решись он на это — мы бы погибли»).
Известный писатель Миколас Слуцкис сохранит горячую благодарную память о тяжелораненых русских солдатах, которые — сами уже на грани смерти — подобрали группу литовских ребятишек и тем спасли им жизнь.
Ребята вышли к станции в тот момент, когда уходил последний эшелон. До отказа набитые вагоны: женщины, дети, старики. И мысли не может быть, чтобы взяли тебя. Если бы их, онемевших от отчаяния, не увидел боец с белой повязкой вокруг головы, не увидел и, поспорив с врачом, не настоял, так бы они и остались на той станции, к которой совсем уже близко подошли фашисты.
Их взяли в вагон, где ехали тяжелораненые. И они потом всю жизнь будут благословлять этот вагон с запахом лекарств и окровавленных бинтов… Слуцкис напишет об этом рассказ и назовет его «Живите!» «Жи-ви-те!» — слова умирающего солдата детям.
Живите!
А поезд уходил все дальше и дальше на восток. Ему уже не нужно было пережидать бомбежки. Только во сне ребята еще кричали: «Прячьтесь! Самолеты!»
Все дальше на восток — все дальше от дома…
Родители, оставшиеся в Литве, ничего не знали о судьбе ребят. Многие считали их погибшими. Тем более что фашистские газеты писали: «Сколько из Литвы вывезено детей, какова их судьба, где они? Неизвестно, сколько их большевиками уничтожено, сколько сожжено».
«Куда большевики девали сотни литовских детей? О судьбе примерно 400 детей не имеем никаких сведений, из Друскининкая — 156 детей, из Паланги — 225, в Крым было выслано 10 детей, чья судьба также неизвестна».
Это о тебе, Генуте, ты, оказывается, была «выслана» в Артек!
Через село, в котором мы жили вначале в эвакуации, тянулись по дороге беженцы. Телеги со скарбом, дети, женщины в черных, словно обугленных, платках. Они проезжали, но долго еще на дороге вместе с поднятой пылью, как мираж, оставался след человеческого горя.
К ним выходили, им несли хлеб, молоко.
Сейчас я мысленно представляю: а что, если бы в этой веренице лиц были только детские лица? Только детские глаза? Дети, которые днем молчат, прибившись друг к другу, а ночью, во сне, кричат: «Самолеты! Прячьтесь!»
Можно ли представить себе большую концентрацию несчастья, принесенного войной?
Вот такой обоз и появился в 1942 году в удмуртском селе Дебесы.
Село старинное — ему два с четвертью века. Улицы широкие: когда ставили дома, на землю не скупились. Центральная — Сибирский тракт. До сих пор у околицы сохранился дом, где, по преданию, останавливались Радищев, Чернышевский.
Старожилы помнят, как в один из дней второго военного лета по деревянным мостовым застучали деревянные подошвы. Столько лет прошло, а непривычный звук этот, сопроводивший появление в селе литовских ребятишек, врезался в память. Детей приехало много, несколько сотен — из Друскининкая, Паланги, Артека.
Им отдали общежитие педучилища. Здание сохранилось до сих пор: двухэтажный деревянный дом с высокой лестницей. За окнами — холмы и лес. Холмы и лес — совсем как в Литве.
Разглядывая свои рисунки тех лет, они теперь гадают: что это, Литва? Дебесы? Только изредка промелькнет где-нибудь как подсказка ветряная мельница или башня с готической крышей.
На бревенчатой стене вырезано «cabikla», по-литовски «вешалка». Когда они приедут сюда спустя много лет, они обрадуются этому слову, как старому знакомому.
Им приготовят ночлег в этом доме. На полу будут стоять в ведрах, тазах цветы, цветы. Их накормят («Ешьте, деточки, в войну вы досыта не ели»). Все село соберется посмотреть, что же сталось с этими ребятишками, которым они дали когда-то приют и, случалось, делились с ними последним.
Мне рассказывает об этом Марите Растейкайте. Марите — актриса. Я была на ее спектакле и слышала, как прошелестело в зале, едва она появилась на сцене: «Растейкайте!»
Мы смотрим фотографии в ее альбоме: Офелия, Лиза, Каренина — роли. А вот детский снимок: белая блузка, пионерский галстук. Это не роль. Это жизнь.
У Марите сохранился дневник, который она, как и Генуте Эрсловайте, начала в Артеке, а продолжила в Дебесах.
Строчки расплылись.
— Узнаете, чем писали? Выдавливали свекольный сок и делали чернила!
