У нее ослепительно голубые глаза.
– Конечно, желал. Таковы мужчины.
– Нет. Ну, да, они такие… Мы такие. Но это было не только потому…
– Перестань болтать, – говорит она. Ее губы снова впиваются в его рот.
И теперь, наконец-то, она признается себе, зачем она здесь.
«Необходимо стараться быть честной перед самой собой», – думает Даница, хотя думать стало очень трудно. Но только во время любовных объятий ей удавалось (иногда) полностью удерживать себя в настоящем – на минуту, на ночь, на час перед рассветом, – а не тонуть в жестокой печали воспоминаний, или не придумывать, как можно отомстить за тот памятный пожар.
Однако она никогда не была с мужчиной, настолько опытным в любви. Понимание приходит само собой. Молодые бойцы Сеньяна, или парни с острова Храк никогда так не… чувствовали ее? И она никогда не лежала в комнате, на кровати, вот так. Ее одежда исчезла, с поразительной легкостью (она не может вспомнить, как снимала ботинки, куда делись кинжалы). Свет огня в очаге и от ламп играет на его теле – и на ее теле. Его волосы приобрели рыжеватый оттенок, и ее тоже, наверное. Она закрывает глаза. Она только здесь, в этой комнате. Сейчас. Она воспринимает это как дар.
– Чем тебя лучше порадовать? Пальцами или ртом? – спрашивает Марин Дживо и прекращает делать то, что он делает. Эта пауза превращается в нечто вроде агонии. Она подозревает, что он это понимает. Уверена, что понимает. Она думает, что могла бы возненавидеть его за это. Она невольно приподнимает бедра, выгибается дугой.
И отвечает, слегка задыхаясь:
– Мне нужно выбирать?
И слышит его смех, а потом его рот снова продолжает делать это, и реакция ее собственного тела изумляет ее. Она слышит, словно издалека, свой голос:
– Если я должна выбирать… То есть, если я…
Она так и не договаривает эту фразу. Смотрит на него, лежа на кровати, его кровати, пока он исследует ее тело, и это все равно, что исследовать саму себя вместе с ним в этот момент. Не в тисках горя или ярости. Сейчас нет.
Даница тянет вниз руку, дергает его за волосы.
– Вверх, – говорит она. – Поднимись вверх, ложись рядом со мной.
А немного позже уже она говорит, смеясь про себя и подозревая, что он слышит смех в ее голосе:
– Пальцами или ртом, что предпочитаешь? Скажешь мне?
– О, Джад! Всей тобой, – отвечает Марин Дживо. – Прошу.
– Жадный?
– Да, – еле выговаривает он. Это скорее стон, и ей это нравится. Он говорит:
– Я решил не… делать различия… между частями твоего тела, Даница Градек.
– Понятно, – отвечает она.
И поднимается над ним. Ложится сверху, полная желания. Она садится на него верхом, принимает его в себя. Время бежит, как бежит всегда, уносит их, как уносит всех людей. Серебряная луна заглядывает в окно, поднимаясь среди звезд. Два человека умерли насильственной смертью сегодня утром. Она не умерла, он не умер. Она в этой комнате этой ночью. Он внутри нее.
Она скачет на нем, поднимаясь и опускаясь, она ощущает жизнь, как биение пульса внутри нее, и он отвечает на ее жажду своей жаждой. Он переворачивает ее, оставаясь в ней, и они друг для друга – огонь, но еще и укрытие, место, где можно спрятаться сегодня ночью. И еще между ними возникает нежность перед тем, как они приходят к завершению и ложатся на постель. Пот блестит на двух телах, и они видят в открытом окне серебряный полумесяц, сияющий над крышами домов Дубравы.
Он почти чувствует, что ему грозит опасность, лежа на своей собственной кровати с головой женщины на своей груди. Не такая опасность, как утром (он в тот момент даже не понял этого, все произошло слишком быстро), но это ощущение реально, и поэтому Марин непривычно колеблется.
– Ты сказала, что я должен только попытаться понять позже. Насчет тех, кого ты убила. Ты помнишь?
– Я помню, – тихо отвечает Даница Градек, не двигая головой. Он подозревает, что глаза ее закрыты.
– Я бы хотел. Понять.
Он слегка шевелится. Ее волосы рассыпались по его телу. Ее аромат окружает его.
– Позже еще не наступило, – говорит она.
Голос у нее тихий, удовлетворенный. Обычно он бы был доволен собой. Получать удовольствие, дарить удовольствие. У него было достаточно встреч с дорогими женщинами, чтобы уметь и то и другое.
Но сегодня ночью он хочет понять нечто такое, что не имеет отношения к занятиям любовью. Или, может быть, для нее имеет. Может быть, поэтому она и забралась сюда – взлет желания и удовлетворение, чтобы заставить что-то на время отступить.
– Ты мне сказала, что была маленькой девочкой в Сеньяне? Ты приехала туда… откуда?
– О, боже. Ты из тех мужчин, кто любит поговорить? После? – ему нравится эта лень в ее голосе.
– Иногда мне хочется знать, где я нахожусь, где находится та, что лежит рядом.
– Это просто. Она лежит рядом с тобой, – она приподнимает голову и прикусывает его сосок. Он морщится, дергает ее за волосы. Она смеется, все так же тихо.
Они молчат. Она нарушает тишину, удивляя его.
– Ты и правда спал со второй сестрой? Ты думал, сегодняшнее нападение связано с ней, да?
– Да, – признается он. – Я совсем не знал Юлию.
– Они сделали это так, чтобы все вокруг об этом узнали.
