На Санин вопрос, а как они войдут в подъезд, без магнитного ключа и не зная кода, Дима лишь хихикнул – и приложил ладонь к панели домофона. Дверь еле слышно щёлкнула.
– Прошу вас! – Дима театральным жестом пригласил Саню внутрь и сам проскользнул следом.
Там, внутри, было примерно как в том доме, где располагался штаб. То есть такая же тьма в подъезде, такой же спёртый воздух, такие же ароматы кошачьей мочи и гнилой капусты.
– Нам на пятый этаж, – пояснил Дима. – Не бойся, сейчас будет посветлее.
И действительно, облегающая их тьма нехотя расступилась, чёрное стало серым.
– Тоже волшебство? – шёпотом спросил Саня.
– Оно! – подтвердил Дима. – Только я не какой-то там волшебный фонарь зажёг, я просто чуток на твои глаза подействовал, они у тебя сейчас как у кошки. А поднимемся выше, там уже и не надо, там окна на площадках. Потом покажу, как волшебством и зрение усиливать, и слух, и всё остальное.
Они поднялись на пятый этаж, остановились у обшарпанной двери с табличкой «22». Дима, конечно, не стал давить на звонок, а проделал ту же штуку, что и на входе в дом. Приложил ладонь к скважине замка, и тот еле слышно щёлкнул.
Внутри было грязно. Не просто грязно, а ГРЯЗНО. Непонятные груды вещей в прихожей, серый линолеум весь в пятнах – то ли краска, то ли засохшая еда, то ли горящую бумагу на пол бросали. И несло какой-то кислятиной с кухни.
Куда им идти, вопроса не возникло. Конечно же, в комнату, откуда слышался раздражённый мужской голос. И даже не голос – рык.
На вид Ромкин отчим Александр Григорьевич и впрямь оказался звероподобен. Был он по пояс голым, и вся грудь его поросла шерстью. Лохматые, не расчёсанные волосы напоминали чью-то гриву – не то льва, не то павиана. А вот глаза – неожиданно маленькие, колючие, скорее подошли бы крысе.
Он возвышался над Ромкой точно башня. А Ромка, одетый уже по-домашнему – синие застиранные треники, серая футболка – стоял перед отчимом, вжав голову в плечи и уставившись в пол.
– Куда бабкины деньги дел, дрянь? – рычал Александр Григорьевич, надвигаясь на Ромку. – Отвечай!
– Не брал я ничего, – унылым голосом пробубнил Ромка.
– Не брал, значит? Они, ёлкин корень, сами, значит, из её сумочки испарились? Вчера были, сегодня нет! Кроме тебя, поганец, взять некому!
– Я не брал! – в Ромкином голосе звучала безнадёжность.
– А кто брал? Пушкин? Лермонтов? И, главное, смотришь в глаза и нагло врёшь! Будто это в первый раз! Куда деньги дел, отвечать!
Рукой, похожей на медвежью лапу, он сдавил Ромкино плечо с такой силой, что тот ойкнул и попытался вырваться. С нулевым результатом.
– Молчишь? – процедил отчим. – Значит, придётся тебя поучить как следует! Сейчас сразу запоёшь.
Он толкнул Ромку к дивану и, распахнув дверцу платяного шкафа, стал там рыться. Ромка тем временем всхлипнул раз, другой, а потом заплакал – не в голос, а тихонько.
Александр Григорьевич, которого Саня дополнительно возненавидел за то, что позорит его собственное имя, наконец отыскал то, за чем полез – широкий чёрный ремень с заклёпками.
– Чего ждёшь? – презрительно бросил он Ромке. – Оголяйся и ложись!
Не переставая плакать, Ромка спустил до колен треники вместе с трусами и послушно лёг животом поперёк диванного валика.
У Сани внутри всё сжалось, будто не шестиклассник Ромка Дубов, а он сам лежит сейчас – жалкий, беззащитный – и ждёт резких жалящих ударов.
– Чего ждёшь? – шепнул он Диме. – Ну сделай же что-то!
– Спокойно, Дубровский, – не поворачивая головы, ответил Дима. – Всё идёт по плану.
Отчим сложил ремень вдвое, слегка похлопал им по своей левой ладони, потом подошёл к дивану, примерился, размахнулся, и…
И всё пошло по плану – но вовсе не по тому, какой наметил себе звероподобный Александр Григорьевич. Ремень внезапно вырвался из его руки, распрямился – и захлестнулся на горле Ромкиного отчима. Чуть затянулся, доведя его до хрипа, затем вновь взмыл в воздух, извиваясь змеёй – и, устремившись к открытой форточке, вылетел в неё, растворился в солнечном майском небе.
Отчим широко открыл рот, потом закрыл – и тяжело опустился на пол.
– Теперь последний штрих, – шепнул Дима. – Убираю на секунду неслышимость.
Обогнув привалившегося к стенке шкафа отчима, он подошёл к Ромке, всё ещё лежащему поперёк валика, тронул его за плечо.
– Ну ты понял, что я тебе не наврал? – негромко произнёс он. – Теперь веришь мне? Смотри, не забывай, что обещал!
Потом Дима показал глазами Сане: мол, пора. И оба они осторожно, стараясь ничего не задеть, вышли в коридор.
– Я включил неслышимку, – шепнул Дима. – Можем общаться.
– Он точно сейчас Ромку не тронет? – спросил Саня.
– Сто процентов. Сейчас у него шок, – подтвердил Дима. – И ещё несколько дней продержится. А потом придётся повторить, и так, пока не образуется условный рефлекс, как у собачек Павлова. Ладно, здесь нам больше ловить нечего. Пошли на солнышко!
Вот это был бы замечательный пример полезной работы! Жаль, привести его сейчас невозможно. Даже если бы Супермышь поверила насчёт волшебства, то задала бы резонный вопрос: а при чём тут физика?
