Когда анестезиолог наложил мне на лицо резиновую маску, я слышал голос Долана. Он хохотал из шипящей тьмы, и я понял, что умру.
Послеоперационная палата была выложена водянисто-зеленым кафелем.
– Я живой? – прохрипел я.
Медбрат рассмеялся.
– Похоже, живой. – Его рука легла мне на лоб. У лысых вся голова – сплошной лоб, от бровей до шеи. – Какой у вас сильный солнечный ожог! Боже мой! Он как, болит? Или вы все еще не отошли от наркоза?
– Все еще не отошел, – ответил я. – А под наркозом я разговаривал?
– Да.
Я похолодел. До мозга костей.
– И что я говорил?
– Вы говорили: «Здесь темно! Выпустите меня!». – И он опять засмеялся.
– Ага, – сказал я.
