Но что это? Меня обгонял Цыпленок. Даже Цыпленок обгонял меня.
— Э-эй! Прибавь хоть чуточку скорости! Мы ведь почти ползем!
Мой тунец все отставал и отставал. И я понял. Я вдруг понял: ведь я тяжелее их! Ведь я дяденька. И мне ли угнаться за ними…
— Тише! Прошу вас, потише! — простонал, задыхаясь, Морской Конек. Он с трудом поспевал за нами.
— Действительно, зачем нам спешить? — сказал я, притормаживая своего тунца. — А далеко ли еще до городка?
— До ночи не успеем, — сказал Морской Конек. — Придется переночевать в пути.
Мы мчались на своих тунцах в полной тишине. В поле, мимо которого мы ехали, беззвучно покачивались водоросли. Неподалеку был лес, но оттуда не слышно было птиц.
— Глуховато у вас, — сказал я Морскому Коньку, невольно переходя на шепот.
— Такое время года.
В этих лесах, подумал я, нет рыжих белочек. Они не раскачиваются на ветках, не строят домиков, не собирают шишек. Зайцы не оставляют следов на дорожках. Потому что нет зайцев в этих лесах, нет птиц. Вот и тихо.
Мы проехали мимо деревни, где жили морские звезды. Но и здесь не слышалось ни звука. Звезды молча открывали двери своих маленьких домов и удивленно смотрели нам вслед. Сразу за деревней дорога свернула к болоту — бесконечному и унылому. Впереди виднелась черная туча. Мой тунец сильно отстал.
— Эй! Подождите-е-е! — крикнул я.
И эхо глухо ответило: «Ите… ите…»
Двигался я совсем уж медленно. Хвост моего тунца вяз в черной трясине. Дороги не было видно…
— Не отставайте! — прохрипел Морской Конек.
Говорить мне было трудно, и я только молча кивнул.
— Поднажмите еще немножко, — сипел Морской Конек. — Они нас подождут.
И правда, скоро я увидел Торопуна-Карапуна. Он сидел на своем тунце и ждал. «Какой заботливый наш капитан, — подумал я. — С таким не пропадешь».
Когда мы остановились, было уж совсем темно. Над лесом поднялась рыба-луна.
— Тут недалеко тропинка, — сказал Морской Конек. — Она ведет в ущелье. А там речка, пресная вода. Можно напиться вдосталь и отдохнуть. Только туда очень страшно спускаться.
— Как это — страшно? — удивился Торопун-Карапун. — Раз надо, значит, спустимся.
Мы отпустили своих тунцов, они махнули нам хвостами и поплыли назад, а мы все заскользили по тропинке вниз и скользили все быстрее и быстрее, пока не полетели куда-то в темноту и шлепнулись на что-то мягкое.
— Приехали! — сказал Морской Конек.
При свете рыбы-луны мы увидели, что находимся на полянке среди белых цветов. Одних только белых цветов. И вдруг что-то знакомое, страшно знакомое пахнуло на меня из моего детства. Я задрожал от волнения.
— Здесь, здесь! — закричал я. — Я помню эту поляну…
— Я помню эту поляну, — закричал я, — и эти белые цветы!
В то давнее, давнее время — это было еще задолго до войны — я жил в маленьком городке. Городок наш был такой маленький, что каждое утро кузнечики будили его своим звоном. Просыпаясь, я тут же бежал через овраг к старой колокольне. Крыша на колокольне была наполовину сорвана. И когда дул ветер, железо на крыше скрипело и стучало. На камнях разрушенной ограды росла трава.
В то лето было очень жарко. Я жил тогда у бабушки на самом краю города. По оврагу можно было выйти к кладбищу. Но я никогда не ходил — боялся. А ночами иногда шумели ливни. И мы плохо спали. Где-то рядом хлопало, и я догадывался, что, наверно, моя бабушка тоже боится. Самое страшное — это филин. Он жил на кладбище и прилетал оттуда. Садился на забор возле нашего дома и ухал.
«Бабушка, — шептал я, — я боюсь…»
Я забирался к ней в постель, а она гладила меня, приговаривая: «Ну чего ты… Поспи до кузнечиков».
Но я не спал. Я всматривался в темноту, пока не уставали глаза. Было тихо. Ни один звук не нарушал тишины. Но я-то знал, что на кладбище, неподалеку от нас, есть черный дом с одним окном. Спиной к двери, скрючившись, сидит сам хозяин дома в очках на крючковатом носу и старыми, жилистыми руками перелистывает железные, ржавые страницы книга, и они стучат и скрипят, стучат и скрипят. А когда поднимается луна и желтый ее свет проникает в окошко, старик с треском захлопывает книгу и страшно так вздыхает: «Ух! Ух!» Я знал, кто этот старик. Филин. Он полетит к нашему дому.
«Бабушка! — звал я. — Бабушка!»
Однажды утром бабушка принесла мне большой холщовый мешок. Мешок хранил запах зерна и пыли.
«Вот, — сказала бабушка. — Спрячь в него все свои страхи».
«А скрипучие можно?»
«Все страхи спрячь: и ползучие, и летучие, и скрипучие тоже… Вот тебе завязочка. — И бабушка протянула мне толстую веревку. — Завяжи покрепче. Чтоб ни один страх не убежал».
Ночью я не спал.
Трам-чам! Трам-чам!..
Это калитка проскрипела или кто-то еще. Я схватил мешок и спрятал в него скрип.
«Ам-м-м! Бегурчимбо! Бегурчимбо! И у-уч-ч!» — раздался в саду чей-то крик.
И его я тоже спрятал в мешок.
«Ха-ха-ха! Мяо-ох-ох! Охо-хо-хо!»
Я держал мешок, и руки у меня дрожали.
«Ух-ух!.. Ух-ух!..»
