Когда Барашек удалилась со сковородой, я принялся в подробностях изучать макет. За стеной все так же звучал монотонный голос, я к нему не прислушивался и вряд ли услышал бы, если б там не возопили:
За стеной репетировали «Гамлета». И я подумал: «Нет, не зря я пришел сюда, не от нечего делать ищу неведомую Люсю Борисову. Все правильно».
Появилась Валя Барашек и позвала меня с собой. В коридоре я показал ей на соседскую дверь, откуда неслось:
— Это Сашка Алтухов, — сказала Валя. — Идем.
Барашек стучала в одни двери, заглядывала в другие, потом мы стали подниматься на следующий этаж.
— Почему Люсю отчислили? — спросил я.
— За неуспеваемость, за непосещаемость.
— А это для чего? — Я показал в пролет лестницы, у каждого этажа затянутый пропыленной металлической сеткой с завалявшимися фантиками.
— Если кто бросится, чтоб не убился.
— Шутка? — не понял я.
— Это не шутка, а мера предосторожности. Люди эмоциональные, мало ли что… Не случайно же навесили.
— И когда последний раз такое было?
— В прошлом году. Но не в общаге. Она дома жила.
Угол лестничной площадки украшала большая, в человеческий рост, белая скульптура — девушка с веслом.
— Не слабо. Настоящая? — поинтересовался я.
— Ты хочешь узнать, из парка ли она? Нет. Она даже не из гипса, а из папье-маше.
Потом мы оказались в комнате, завешанной театральными афишами, словно билетная касса. За столом восседала веселая поющая компания, распивающая какой-то сок из кувшина и евшая яблоки. Оказалось — в кувшине вино, хозяин комнаты привез его из дома, из Молдавии. Нас звали присоединиться, но Валя приглашение отклонила. Зато мы нашли симпатичную белобрысую Настю и теперь втроем двигались к девушке с веслом.
— Это родственник Люси Борисовой, — пояснила Барашек. — Он ее разыскивает.
— Брат, что ли? — спросила Настя. — Она говорила, вроде неродной, но совсем как братишка. Она тебя часто вспоминала.
Я вздрогнул. А еще я понял: если сейчас выяснится, что она в Мурманске или в Симферополе, я поеду туда.
— Где она? Как мне найти ее?
— В последний раз я ее видела в июне. Тогда она жила у Матильды, — сказала Настя скорее Вале, чем мне. — Если Матильда ее не выгнала…
— Матильда — добрая душа, — проговорила Валя. — Она никого никогда не станет выгонять.
— Всему есть предел, даже доброте.
— Ей и идти-то некуда, а на улицу Матильда не выгонит.
— А может, сама ушла, новое пристанище заимела. Но все равно, Матильда должна знать, где она.
Разговор показался мне пугающе странным. Они явно что-то недоговаривали.
— Это рядом, — пояснила Настя. — Если пойдешь направо — третья подворотня. Прямо под арку выходит окно. Стучи в него. Звонка там отродясь не было. А вход за углом, тоже направо.
Настя вернулась к молдавскому вину, а Валя Барашек пошла со мной.
— Ты по поручению семьи? — спросила она.
— Семья не знает. Я сам.
— Не уверена, обрадуется ли она тебе. Она же порвала все связи с домом. — Валя остановилась возле своего этажа. — Может, не стоило говорить, где она? Может, с нашей стороны это нехорошо?
— Мне очень нужно найти ее. С семьей это не связано. А что с ней случилось?
— Матильда работает дворником, — сказала Валя Барашек, будто и не слышала моего вопроса. — Она еще до нашего поступления училась в театральном, но не закончила. Сама — иногородняя, домой не хотела возвращаться, пошла в дворники, потому что комнату давали. Раньше мы часто к ней забредали, место там удобное, уютное, ну, выпивали, как водится, философствовали, стихи читали. Одно время Матильда сильно пила, но потом завязала. Она человек незаурядный, а главный ее талант — доброта. У нас много необычных людей. Один из наших диплом получил, все в порядке было, снимался, на телевидении зацепился, везунчик. И вдруг — раз! — в семинарию! Видал на углу Моховой церковь? В ней и служит. Вот как странно судьбы складываются.
Мое восторженное, романтическое настроение куда-то подевалось. Я чувствовал необъяснимую тревогу. Смотрел на серые металлические сетки в лестничном пролете и никак не мог связать их с тем праздником, который видел сегодня в академии, и веселым студенческим бытом общежития, фантастическим, увлекательным, творческим, где главной роскошью было искусство и человеческое общение, где все были талантами и единомышленниками. Может быть, я идеализировал этот мир?
