— Заткнись. — И мне: — Здесь все равно нет телефона.
Она ушла, а существо затихло и даже глаза прикрыло. Я вытащил из-под неподвижного тела мятую серую простыню и накинул на эту несчастную Люсю. Глаза ее снова распахнулись, но на этот раз огромные черные зрачки закатились. Выглядело это так страшно, что я дрожащими руками попробовал опустить ей веки. Потом мне показалось, что она не дышит. Приставил ладонь к ноздрям, но ничего не понял. Дотронулся до щеки — покойницки-холодная. В панике я отбросил простыню и попробовал приложить ухо к груди. Возможно, не туда прикладывал — сердца не услышал. Я снова укрыл тело до подбородка. В ящике стола, среди бумаг, перемазанных косметикой, рассыпанной пудры, разорванной коробки с гримом и каких-то дешевых украшений, я нашел, что искал, — зеркало в пластмассовой оправе с ручкой. Приблизил к ее носу. Ожидание показалось долгим, но, видимо, длилось секунды. На поверхности стекла всплыло мутное пятнышко.
Клава сидела за столом перед телевизором, но смотрела мимо экрана.
— Хочешь чаю? — спросила она спокойно.
— Нужно что-то предпринять. Ее нельзя так оставить.
— Ничего, — ответила Клава, — само пройдет. К утру оклемается. Она каждый месяц такие концерты закатывает. Переберет своего зелья и отдает концы.
— У нее что-то с дыханием. Совсем слабо дышит.
— Это мы уже проходили.
— Но от этого умирают! Надо вызвать «Скорую».
— Не надо «Скорой». Она боится этого путце смерти.
— А смерти, значит, не боится?
— He-а. Там ей будет лучше. Святая лечила ее. Это я Матильду так называю, — пояснила она и добавила: — В юмористическом, конечно, смысле. До святости ей — как мне до Москвы раком. А попросту она — дура. У нее в жизни тоже всякое было, вот и решила заделаться матерью Терезой. Ночлежку для всяких ублюдков содержала, жалела. С этой много возилась, да что толку: возись не возись, она конченая. А потом уехать решила. Место здесь дворницкое — клёвое. Хоть зарплата маленькая, но бесплатное жилье, а к тому же клиенты — кому полы мыла, кому окна. И место, и клиентов она мне передала не за так. Денег не просила, но оставила наркоманское отродье. Приезжает проверять. Но лучше бы заплатить да не знать всего этого.
— А давно вы здесь?
— Три месяца. А Матильда приезжала неделю назад. Я ей говорю — криминал, подохнет Щепка, что мне делать?
— Вы ее Щепкой зовете?
— А ты посмотри: три щепочки сложены да сопельки вложены. Правда, она тихая, никого не водит, забьется сюда, как в нору, и сидит. Так говоришь, не брат ей? А зачем назвался?
Я попытался объяснить, что ищу другую Люсю, может, и поверила.
— Матильда хочет ее забрать, — сказала Клава, — да, боюсь, не было бы поздно. А я пока обещание не нарушала, но адресок Щепкиной матери раздобыла, ходила к ней. Эту голыми руками не возьмешь. Только что с лестницы не спустила. — Говоря о матери, Клава испытующе посмотрела на меня, — должно быть, все же подозревала, что я Щепкин родственник, — а потом говорит: — Сдам я Щепку. Еще немного потерплю и сдам. И перед законом буду более чистая, чем мать Тереза. — Помолчала и язвительно добавила: — Волховстроевская мать Тереза! Даже ты говоришь, что надо вызывать медицину. Может, уже пора? И покончить с этим!
— Не знаю, — сказал я и пошел проверить, как там Щепка.
Входил с опаской, но ничего не изменилось. Дыхание — тоже. Но на этот раз я уловил его без всякого зеркала. Вытащил из щели между стенкой и кроватью сбитое одеяло и укрыл Щепку. Она была такая холодная, будто жизнь покинула ее. Была ли без сознания, спала ли?
Я заглянул в стенной шкаф с фанерными дверцами, но ничего теплого, кроме осенней курточки на грязном меху, не нашел. Положил поверх одеяла. Потом выдвинул из-под кровати чемодан в надежде, что там найдется какая-то одежда, и обнаружил скомканные тряпки вперемешку с книгами и бумагами. Вытащил свитер и завернул в него Щепкины ноги.
Клавдия смотрела какой-то фильм, хотя на экране черно-белого телевизора угадывались одни силуэты.
— Живая? — спросила она.
— Живая. Только очень холодная. У вас есть грелка?
— Грелки нет. Налей кипятка в бутылки. Они в рюкзаке, в прихожей.
Возле двери нашел рюкзак и выбрал оттуда бутылки с завинчивающимися пробками. Рядом была вешалка с горой одежды.
— Чья одежда в прихожей? — спросил я у Клавдии. — Ваша?
— Обижаешь, — сказала Клавдия. — Я такую рвань не ношу, а одежду держу в комнате. Эта еще при Матильде висела, от всяких бомжей и нарков осталась.
Одежду с вешалки я тоже навалил на Щепку, потом разлил по бутылкам горячую воду, сильно закрутил горлышки пробками и, проверив, чтобы бутылки не обжигали, обложил ими Щепкино тело. К ступням пристроил сразу две бутылки и обвязал поверх свитером. Потом я пошел к Клаве и вместе с ней тупо смотрел, как по экрану движутся смутные тени. Она снова предложила мне чаю, я не отказался и не заметил, как сожрал у нее больше половины батона.
