— Товарищ Бураков, идите на кухню и дежурьте у окна. Если он вернется, у нас вполне достаточно времени перейти к вам.
— Он сказал, что ночевать сегодня не будет, — сообщила Лена.
— А вдруг что-нибудь изменилось в его планах или забыл какую-нибудь вещь…
Бураков оставил свои костыли в прихожей, прошел в кухню и устроился возле крайнего окна, откуда был виден весь двор. Лена с Иваном Васильевичем направились в гостиную.
— Ну, рассказывайте, Алечка, что видели, что слышали. Какое впечатление произвел на вас Григорий Петрович?
— А он хороший, — не задумываясь, ответила Лена. — Добрый и веселый. Дома бывает только по вечерам, ну и утром немного. Рассказывает всякие смешные истории, когда мы чай пьем… Один раз помогал мне задачки решать. Позавчера вечером Коля очень расстроился. Он ему портрет сына показал…
— Об этом я знаю. Расспрашивает он вас о чем-нибудь?
— Спрашивал про папу… Но я стараюсь поменьше говорить, как вы нас учили, дядя Ваня. Бывают же такие молчаливые девочки. Правда? У нас в классе есть одна, ужасно молчаливая.
— Да, да… Поменьше говорить, побольше слушать… Меня все время тревожит мысль, как бы вы не проговорились, Алечка. Знаете, как это иногда бывает? Заговорится человек, увлечется и забудет, кто он и зачем здесь.
— Нет… Я, конечно, никогда не забываю… Но все-таки я уже привыкла. Как будто всегда так и жила.
— Вот, вот… А чем это у вас пахнет?
— Наверно, табаком. Он много курит, и дым у него какой-то особенный, душистый.
— А за эти дни к нему никто не приходил?
— При мне нет. Может быть, утром, когда я в школе…
— Ну а как у вас дела с учебой?
— Хорошо. Я немного отстала, но теперь ничего, догнала. У нас очень дружный коллектив, и мне помогают.
— Та-ак… Ну пойдемте, посмотрим, что это за пластинки.
В комнате, где жил Григорий Петрович, табаком пахло еще сильнее. Круглая жестяная коробка с дорогим трубочным «капитанским» табаком стояла на тумбочке, а возле нее лежала сильно изогнутая трубка. Чемодан задвинут под кровать. Иван Васильевич приподнял край одеяла, надавил на кнопки замков, но они не двигались.
— Та-ак… На ключик закрывает.
Рюкзак, висевший на спинке стула, оказался пустым.
— В мешке у него продукты были, — пояснила Лена. — Они на кухне.
На кровати лежала раскрытая и перевернутая текстом вниз книга.
— «Цемент»*, — нагнувшись, прочитал Иван Васильевич.
На столике лежали патефонные пластинки. Обе пластинки были заграничного происхождения, с английским текстом на кружочке, наклеенном в центре.
— Надо проиграть. Где у вас патефон, Алечка?
— У меня в комнате.
— Он знает, что у вас есть патефон?
— Нет. А может быть, когда меня не было дома, он заходил и видел…
— При нем вы ни разу не заводили?
— Нет.
— Ну хорошо. Тащите патефон на кухню, там и проиграем.
Бураков с любопытством наблюдал за начальником, когда тот вошел в кухню и, устроившись возле окна, начал разглядывать на дневном свету пластинки.
— А может быть, это долгоиграющие? — сказал он вслух.
— Не думаю, товарищ подполковник. Если долгоиграющие, значит, надо специальный патефон. А где его взять?
— Не беспокойтесь. Если пластинка не простая, они позаботятся и о специальном патефоне. Тут могут быть любые фокусы. Можно, например, сделать запись и в обратном направлении. А? Как вы полагаете?
— Конечно, можно.
— То-то вот оно и есть. И в два ряда можно записать, — говорил Иван Васильевич, внимательно разглядывая пластинку. — Нет, как будто все нормально. И текст обычный. На одной стороне вальс-бостон*, на другой фокстрот*…
Лена принесла патефон и тряпкой смахнула несуществующую пыль.
— Ну, послушаем, что это за музыка, — сказал Иван Васильевич.
Он завел пружину, положил пластинку, осторожно опустил иголку, и комната наполнилась нежными, томными звуками вальса. Играл большой хороший джаз.
Слушали молча. Поставили фокстрот, поставили другую пластинку.
— Ну что? — спросил Иван Васильевич, когда кончилась запись и иголка, скользнув в центре, зашипела.
— Музыка приятная, без формализма*, — отозвался Бураков.
— Н-да… А в чем же секрет? Может быть, в ритме что-нибудь зашифровано?
Он снова завел патефон и поставил первую пластинку. Точка, тире, тире! Точка, тире, тире… И так до конца вальса.
«А что, если разгадка скрыта в нотах? — думал Иван Васильевич. — Но для этого нужно записать музыку и изучить ноты глазами».
Снова и снова заводил он патефон, по очереди прослушивал обе пластинки, но так и не мог ничего понять. И это было особенно обидно. Точно знать, что пластинки не простые, что в них скрыто что-то важное, имеющее отношение к обороне города, держать пластинку в руках, с напряженным вниманием слушать легкомысленные мелодии — и чувствовать себя одураченным.
«А может быть, музыка не имеет никакого отношения к шифру? Может быть, разгадка лежит на поверхности пластинок? Гладкие края или кружки в центре, а на них что-нибудь написано, — думал Иван Васильевич. — Но зачем тогда тащить через линию фронта такую тяжесть?»
