Вопрос несколько смутил Ольгу Михайловну. Теперь она поняла, зачем вызвали ее и санитарку. Обе они старые работники аптеки, и вся «деятельность» Шарковского проходила на их глазах.
— Вы ставите меня в неловкое положение. Как я могу подозревать человека, если нет точных данных?..
— Ревизии у него бывали? — продолжал спрашивать Маслюков.
— Ну конечно.
— А результаты?
— Я не читала актов, но вы можете получить их у управляющей.
— Все это не то… Документы мы смотрели, но нас интересует фактическая сторона дела. Провести за нос можно любую комиссию. Особенно такому, как Шарковский. Я думаю, надо пригласить для беседы и товарища Каряеву, — неожиданно предложил Маслюков, поднимаясь из-за стола.
— Товарищ Каряева, пожалуйста, сюда! — крикнул он в коридор, широко распахивая дверь. — Проходите, садитесь и не стесняйтесь. Здесь все люди свои.
Аннушка недоверчиво посмотрела на Маслюкова, чинно поклонилась присутствующим и села.
— Вот мы тут начали разговор с Ольгой Михайловной об одном вашем сотруднике, — продолжал Маслюков. — Шарковский Роман Борисович. Работает он у вас давно. Не правда ли?
— Работает он давно, — подтвердила Аннушка.
— И хорошо работает?
Аннушка покосилась на Маслюкова, поправила платок на голове и пожала плечами.
— Я человек маленький. Мое дело уборка, приборка, мойка. Что я могу понимать?
— Но все-таки? Вы с ним работаете не один год. Каждый день видите… Вот нам, например, стало известно, что он меняет дефицитные лекарства. Так сказать, спекулирует.
Аннушка перевела взгляд на молча сидевшую Ольгу Михайловну и поджала губы.
— Вы не замечали, товарищ Каряева? — спросил оперативный работник.
— Я ничего не знаю, — упрямо сказала Аннушка. — Какое мне дело до Романа Борисовича? Чего он меняет, кому меняет… Он же меня не спрашивает.
— Мы вызвали вас не для допроса, а для беседы, — мягко сказал Маслюков. — Мы обращаемся к сознательным женщинам, защитникам Ленинграда. Ну посудите сами… Государство ему доверило ценности, а он в личных интересах разбазаривает их, наживается. Кого же он обманывает? В первую очередь вас. На ваш хороший, передовой коллектив ложится тень. Верно я говорю, товарищ Каряева?
— А это мне неизвестно. Вы спросите у Ольги Михайловны. Она провизор, а я что, я санитарка.
— Ольга Михайловна! — обратился Маслюков к рецептару.
— Я вам уже заявила, что не могу обвинять человека, если нет фактов. Что я могу сказать? Кто-то к нему приходит? Да, приходят какие-то знакомые. Ну так что? У всех есть знакомые и родные. Разве это что-нибудь доказывает? Дает он им лекарства? Да, дает. На то мы и аптека, чтобы лекарства отпускать. Без рецептов? Ну что ж… Есть много общеизвестных лечебных средств. У нас есть и ручная продажа. Дефицитные? У нас теперь почти все лекарства дефицитные. Что он за это получает? Не знаю и никогда не видела…
Все время, пока говорила Ольга Михайловна, Аннушка молча кивала в знак согласия.
— Значит, надо считать, что наши подозрения не обоснованы?
— Этого я тоже не знаю, — сухо ответила Ольга Михайловна. — Если они обоснованы, если у вас есть факты, поступайте, как находите нужным.
— По закону?
— Да. По закону, — повторила рецептар.
— Обэхаэс для того и создан, чтобы бороться с хищениями, — сказал Маслюков и посмотрел на санитарку, сидящую с упрямо поджатыми губами.
Как быть? Если на этом закончить разговор и, извинившись, отпустить женщин, может случиться так, что они сговорятся молчать. В аптеке сейчас все знают и обеспокоены их вызовом. Они же на обратном пути придумают какой-нибудь пустяковый предлог и не скажут, зачем их вызывали в отделение милиции. А ведь эта затея имеет определенную цель. Шарковский должен узнать, что о его комбинациях с лекарствами известно в ОБХС. «Надо сделать так, чтобы они рассердились на Шарковского, — решил Маслюков и забарабанил пальцами по столу. — Связать их одной веревочкой».
— Так… Значит, говорить вы не хотите, — строго проговорил он.
— Нет. Мы не хотим наговаривать, — поправила его Ольга Михайловна.
— Понимаю. Не в ваших интересах.
— А что это значит?
— А это значит, что, когда начнется следствие, может выясниться, что Шарковский старался не только для себя…
— Ну, ну, ну! Ты, пожалуйста, не намёкивай, — перебила его Аннушка. — Вижу, куда гнешь.
— А куда?
— А туда… Носом в грязь тыкаешь. Не пристанет. Ишь ты какой хитрый!.. «Не для себя старался»!.. — все больше волнуясь, говорила она. — А для кого? Для меня, что ли? Для Ольги Михайловны?
— Я про вас еще ни слова не сказал.
— И не скажешь. Вы тут привыкли со всякими жуликами да спекулянтами дело иметь. «Не для себя старался»! — снова повторила она фразу, особенно возмутившую ее. — Вон куда удочку закидывает!
— Аннушка, не волнуйтесь, — попробовала успокоить ее Ольга Михайловна, но из этого ничего не вышло.
— Каким колобком подкатывается! — продолжала горячиться санитарка. — Ты мне прямо скажи: что я украла? Взяла я себе позапрошлую зиму касторки* с литр, лепешки из дуранды* жарить. И то с разрешения. Рыбьего жиру брала раза два для внучки. Вот и все мои грехи перед советской властью.
