— Да будет вам, Сайкс. Подумаешь, напишете слова, кому от этого хуже?
Фифи решила вмешаться:
— Мистер Сайкс, ну сами посудите, как замечательно Арчер будет править миром!
— Она права, между прочим! — приосанился Арчер. — Я справедлив и совсем не склонен к жестокости. Из меня выйдет отличный властелин мира. К тому же вы вряд ли выскажетесь в пользу хоть кого-то еще из моей семейки. А ведь если я не получу власть над миром, она достанется кому-нибудь из них. Почему вы не хотите мне помочь?
— Нет, — повторил папа. — Ни вам, ни им, ни кому-то еще помогать я не намерен. Я категорически против того, чтобы меня изводили, чтобы за мной шпионили, и тем более не хочу, чтобы мной правили. Нет и нет!
Арчер так удивился, что даже бутерброд до рта не донес.
— Предупреждаю, вы об этом пожалеете, — пригрозил он. — Может, подумаете?
— Нет, — ответил папа.
— Что ж, хорошо, тогда готовьтесь — скоро начнете жалеть! — объявил Арчер, и экран телевизора погас.
Все дружно двинулись в кухню. Когда проходили мимо чулана под лестницей, Торкиль вновь разразился бранью и угрозами. В кухне выяснилось, что газ и электричество отключены. Громила явно предвидел это, потому что, пока остальные смотрели Арчера, он вскипятил самый большой чайник и заодно сварил огромный полный кофейник для мамы. На самом деле Громила старался для Фифи — Говард видел, как он провожает Фифи несчастными глазами в надежде, что она заметит его усилия. Однако поблагодарила Громилу не Фифи, а мама. Фифи была слишком занята: упрашивала папу, чтобы он не гневил Арчера. А папу заело, как пластинку: он отчитывал Громилу за то, что бедняга не поджарил гренки.
— Нет, вы поглядите на это месиво! — Папа сердито помахал рыхлым мягким ломтем хлеба. — Просто какая-то белая губка! Хоть с обеих сторон мармеладом обмажь, несъедобно!
Кажется, примерно это он и говорил, но последнюю фразу никто не расслышал — дом внезапно заполнился оглушительной музыкой. Из радио на подоконнике мощно грянул орган. Токката и фуга рокотали и гудели так, что задребезжали стекла.
Мама ойкнула и зажала свои чувствительные уши. Говард схватил приемник и попытался его выключить, но не тут-то было — приемник, оказывается, и не был включен, так что непонятно было, как прекратить шум. Тогда Говард вынес громогласный приемник в прихожую, где из чулана доносился грохот ударных, а кроме того, было слышно, как сквозь футляр тренькают струны Говардовой скрипки. А в папином кабинете настольный магнитофон разразился «Полетом валькирий», но это были еще цветочки по сравнению со звуками из гостиной. Там на полную катушку шумел телевизор — из него безостановочно извергалась слащавая популярная музыка, изредка сменявшаяся хоровым пением. Не молчало и пианино — оно, судя по всему, выдавало бурные и страстные трели. Говард видел, как ходуном ходят клавиши, вот только звуки тонули в шуме телевизора и пронзительных воплях кларнета, который мама оставила на пианино.
«Ох уж этот Торкиль! — подумал Говард. — Ну ничего, надеюсь, Арчеру тоже досталось по полной программе!»
На помощь ему подоспели Фифи и Катастрофа. Втроем им удалось кое-как приглушить тарарам. Радиоприемник, папин магнитофон и кларнет (развинченный на части) они сунули в чулан к ударным, а сверху завалили все это диванными подушками. Телевизор закутали одеялами, в которых ночью спал Громила. Тут-то и пробилось на первый план пианино — оно играло «Вечер трудного дня». Говард резко захлопнул крышку, однако «Вечер трудного дня» упорно продолжал звенеть, зато не надо было любоваться на жутковатое зрелище — самостоятельно прыгающие клавиши. Уф! Теперь, если повысить голос, можно было поговорить и даже услышать друг друга.
Минут пять жизнь текла вполне мирно. Потом, откуда ни возьмись, под окна притопал духовой оркестр и давай маршировать туда-сюда по улице.
— Смотрите-ка! — завопила Катастрофа, тыча пальцем в окно, куда-то поверх голов оркестрантов.
Ей одной не было нужды повышать голос — ее и так все слышали.
Говард взглянул туда, куда она показывала. Насчет шайки Хинда у него давно уже имелись нехорошие предчувствия, и они оправдались. Шайка собралась на противоположной стороне улицы в полном составе — двадцать человек. Большинство просто топтались, сунув руки в карманы, и слушали духовой оркестр, но рыжий мальчишка времени зря не терял и деятельно малевал огромными буквами «АРЧЕР» на всех стенах подряд, водя баллончиком с краской. Фифи увидела это и преисполнилась праведного гнева. Схватила блокнот и размашисто написала: «Они обижают Арчера!!!» С блокнотом она понеслась в кухню, где папа, мама и Громила сидели, законопатив уши бумажными салфетками, и сунула блокнот папе под нос.
Тот запустил блокнотом через всю кухню.
— Ох уж эти женщины! — взревел он (по сравнению с гостиной в кухне было почти тихо). — Ай-ай-ай, сейчас зарыдаю из-за Арчера! Все глаза выплачу! Нас бы кто пожалел!
Фифи начала было оскорбленно выкрикивать что-то в ответ папе, но ее прервал громкий стук в дверь.
— Поди посмотри, кто там, Говард, — простонала мама в отчаянии.
