О себе он не говорил. Он ни разу не сказал «я хочу» или «я надеюсь» и очень редко произносил «я думаю, что…». Он отстраненно пожалел об исчезновении отдельных видов хищников, уничтожаемых лесниками, – полевого луня, куницы, вóронов. Он рассуждал вслух о том, почему ласки, горностаи и ворóны оказались хитрее и живучее. Джулиан спросил:
– Может, ты хочешь стать натуралистом? Изучать зоологию, писать книги… или работать в Музее естествознания.
– Не думаю, – ответил Том. – Я не люблю писать.
– Что же ты будешь делать? Чем бы ты хотел заниматься?
– Помнишь, на празднике Летней ночи нас спрашивали, кем мы хотим стать? А Флориан сказал, что хочет быть лисой и жить в норе.
– Ну?
– Ну и вот, я думаю, в этом что-то есть.
– Но раз уж ты не можешь стать лисой и жить в норе? – очень, очень небрежно спросил Джулиан.
– Не знаю, – ответил Том. Лицо его затуманилось. – Они все время ко мне пристают. Хотят, чтобы я пошел в Кембридж. Заставляют сдавать экзамены. И так далее.
– В Кембридже неплохо. Там очень красиво. И полно интересных людей.
– Тебе-то хорошо будет в Кембридже. Тебе люди нравятся.
– А тебе нет?
– Не знаю. Я просто не умею с ними обращаться.
Назавтра стало жарко. Они нашли реку, и Том сказал, что они будут купаться. Он сбросил рюкзак, разделся догола, аккуратно сложил одежду и положил поверх рюкзака. Потом вошел в воду сквозь прибрежные тростники. Джулиан сидел на берегу среди лютиков и смотрел, как зачарованный. Он подумал, что никогда не забудет этой картины: член Тома у волосатого бедра, когда Том нагнулся над стопкой одежды. Никогда не забудет очертаний этих бедер, раздвигающих буро-зеленую воду, которая вдруг стала глубже, так что Том погрузился и вынырнул снова, с водорослями, застрявшими, как конфетти, в густых волосах. Том был не только солнечный, но и загорелый. Везде, где солнце касалось этого тела, оно окрасило его красноватым загаром, на фоне которого проступали бледные волоски. V-образный узор на груди от расстегнутой рубашки, браслеты от закатанных рукавов на руках, градации золота – полосами, как у зебры, – на икрах и бедрах.
– Давай же. Чего ты ждешь?
– Я на тебя смотрю.
– Нечего на меня смотреть. Зайди в воду, попробуй, какая она замечательная. Сверху горячая, а внизу холодная и липкая. Мне между пальцами ног набилась глина и мелкие рыбки. Иди же.
О, какое счастье было бы войти в него, думал Джулиан, раздеваясь и из осторожности приглаживая пальцами собственный член. Не верится, что он действительно почти ничего не знает, а похоже. Он должен бы быть ужасно скучным. И был бы, не будь он так красив. Нет, это несправедливо, он дружелюбный, очень милый, что бы ни значило это бесполезное слово. Милый молодой человек. Но печальный, я чувствую, в глубине души он печален. Тем временем Джулиан сам заходил в воду – скрылись колени, потом смущавший его отросток. Том обрызгал Джулиана – издали, он всегда был так далеко, – огромными радугами брызг, а потом поплыл вверх по течению, как форель.
– Я тебе покажу, где прячутся щуки, – сказал он. – Это так весело, ужасно весело.
– Да, – сказал Джулиан, стараясь получить хотя бы суррогатное удовольствие от воды. – Ужасно весело.
Когда они уже сидели на берегу и сохли, Том спросил:
– Какие твои любимые стихи?
– Тебе только одни? Я могу назвать десяток. Напрасно блеском хвалишься, светило. Сравню ли с летним днем твои черты. Ода греческой урне. Калибан о Сетебосе. А твои?
– Чем занимался великий Пан меж тростников у реки? Я могу сказать эти стихи наизусть. Я их часто про себя читаю.
– Скажи.
