Она переигрывает, думал Том. Он, конечно, не мог знать, что Олив приехала из-за Герберта Метли, настойчиво и даже грубо принуждавшего ее к некоему сексуальному действию, отвратительному для нее. Она краснела, как огонь. Слезы катились из глаз. Она не знала: то ли Метли чудовищный извращенец, то ли сама она – в чем обвинил ее Метли – неискушенная и холодная оттого, что не понимает, не реагирует. Запах Метли вдруг стал ей ненавистен. Она вырвалась из его объятий, из купленной на час постели, и в голове билась только одна мысль: «Нужно убраться подальше». И она так рада была видеть Проспера Кейна, обожающего ее старомодно и галантно. И Тома, конечно, – она рада была видеть и Тома, ведь Том любил ее, как никто другой.
Проспер Кейн закупал украшения. Он любил покупать разную ювелирную мелочь. Сейчас он искал идеальный подарок для Флоренции. Он купил ей один роговой гребень от Лалика, с вырезанными на нем семенами клена, и колебался, глядя на необычную брошь с анемоном, – на прекрасном цветке остался единственный лепесток из розовой эмали. Цветок прорастал меж сплетенных корней из слоновой кости, из-за которых выглядывали странные существа. Но может быть, не стоит дарить юной девушке образы увядания и распада, как бы ни были они прекрасны? Он нашел эмалированный мак в технике
Они пошли в Большой дворец всей толпой, и это была ошибка. На деценнале – показе работ художников из всех стран – участников Выставки за последние десять лет уходящего века – были тысячи полотен. Август Штейнинг без обиняков предложил разойтись до обеда, чтобы каждый шел в удобном для него темпе и смотрел то, что ему интересно, а в обед – собраться возле полотна Жана Вебера «Марионетки», на то есть важная причина. Они разошлись по двое и по трое – Штейнинг, Кейн и Олив, Том и Джулиан, Чарльз и Зюскинд, Фладд и Филип. На Филипа давили эти картины – в большинстве своем огромные, тяжелые, полные настойчивого мрачного смысла. Филипа приводили в ужас обширные полотна, где громоздились кучи голых мертвых и умирающих людей, обвитых змеями, а за всем этим наблюдали крохотные крылатые ангелы. На одной картине под названием «К пропасти» женщина, в современной одежде, с огромными крылами летучей мыши, шагала против ветра, что раздувал ей чепец, а за ней ползла толпа голых людей – престарелых и бородатых мужчин, женщин с пронзительным застывшим взглядом; все они были при последнем издыхании, а некоторые уже испустили дух. Филип робко спросил у Фладда, что все это значит.
– Понятия не имею, – ответил Фладд. – Может быть, она символизирует Женщину, но вид у нее неприятный, она больше похожа на безумную гувернантку. А может быть, это Капитализм, но она выглядит как голодный и несчастный вампир. А может, она олицетворяет Церковь. Или сифилис. Это что-то очень французское. По мне, горшки гораздо лучше. На них незачем навешивать какой-то смысл. Они честны – в них нет ничего, кроме глины и химии.
Джулиан, уже страстный поклонник ар-нуво и сецессиона, потащил Тома глядеть на картины Климта, чья восхитительная «Женщина в розовом» светилась бледным светом, а масштабно замысленное аллегорическое полотно «Философия» сверкало элегантностью. Зюскинд и Чарльз застыли у картины Рошгросса «Гонка к счастью» – безумный террикон людей во фраках, вечерних платьях, рабочих полосатых свитерах, они карабкались друг на друга, лезли по головам, так что руки – в черных рукавах, в шелковых перчатках – отчаянно вздымались в ночное небо, как столбы для сожжения еретиков, а за ними возвышались фабричные трубы. Зюскинд сказал, что это очень впечатляющий образ капитализма. Потом подумал и добавил, что, возможно, очень дорогая картина, на которую уходят годы труда, – не самый лучший инструмент в борьбе за построение справедливого общества.
