— Тут не так уж плохо. Я здесь живу. В темноте хорошо, если ее понимаешь. Она полна неожиданных сокровищ.
Мальчики-женщины отвечали:
— Кто ты такой? Как ты тут живешь?
— В темноте можно видеть, когда глаза привыкнут. Некоторые твари светятся сами. Вот погоди, увидишь студенца.
— Я видел, как в отдалении что-то светилось и какие-то существа проносились мимо.
— Эта шахта полна духов. Одни — добрые или, во всяком случае, не злые. Другие — непростые. Третьи — просто злобные.
— Я не просил… посылать меня на поиски. Я хотел лишь порезвиться в полях.
На этом Штейнинг обычно кричал: «Довольно!» Олив пыталась сидеть с закрытыми глазами и только слушать голоса. Она многое узнала. Ее герой боялся сильнее и был менее храбр, чем большинство героев. У Глории Гейхарт, которая оказалась худой, был звучный голос, уверенное сопрано. Люси Фонтейн уловила точное сочетание мрачности, легкой веселости и дружелюбия.
— …боюсь, что не выйду отсюда живым.
Деловито, с достоинством, с отчаянием.
— Эта подойдет, — сказал Август. — Единственная, кто не переигрывает.
Они стали репетировать. Штерны работали над марионетками, куклами, саламандром, студенцом, угольным шаром. Штейнинг рисовал и перерисовывал декорации. Он репетировал с актерами в масках — Удушливым Газом, Угарным Газом, Гремучим Газом, Выжигальщиком в белой рубахе и со свечой на шесте. Он репетировал с летучими мышами, крысами, тенями и пауками. В пьесу добавлялись новые сцены, чтобы оживить действие. Сильфа — девятнадцатилетнюю девушку по имени Дорис Эмонд, выглядевшую на четырнадцать, — заматывали паутиной и снова разматывали. Материал паутины заменили на другой, чуть блестящий, в котором лучше играл свет. Поворотник, поднимавшийся над сценой, вдруг сломался и с лязгом остановился, перекосившись. Его починили. От некоторых марионеток — слишком маленьких или недостаточно эффектных — пришлось отказаться. Вольфганг Штерн делал и переделывал угольный шар. Занавес расписали черными папоротниками, черными стрекозами и черными чудовищными сороконожками. Напечатали программки. Постановка была готова. Штейнинг назвал ее «Том-под-землей». Олив не сказала Тому, что они адаптировали его сказку и взяли для героя его имя. Пока Олив работала над пьесой, она не думала про Тома. Имена героев приходят к писателям сами, и не позволяют себя менять, и оказываются фактами природы, как минералы, как растения. Они просто есть. Но теперь, когда настала пора сказать Тому о постановке, Олив подумала, что лишь другой писатель поймет вот это — про имена. А может быть, Тому, наоборот, будет приятно увидеть свое имя на афише, в самой середине.
Штейнинг разослал приглашения на премьеру. Элегантно отпечатанные, с серебряной ветвью и угольным шаром. «Олив Уэллвуд, Август Штейнинг и управление театра „Элизий“ приглашают вас на спектакль „Том-под-землей“, новый вид театральной драмы».
Том открыл свою программу за завтраком. Олив наблюдала за ним. Он прочитал ее вслух Виолетте, Флориану, Гедде, Гарри и Робину — у них у всех были точно такие же конверты. Хамфри снова уехал в Манчестер, но обещал вернуться к премьере. Олив знала, что ей следует что-нибудь сказать — давно уже следовало бы что-нибудь сказать.
— Так, значит, героя пьесы зовут Том, — произнесла Виолетта. — Как это мило, Том.
— Да, — отозвался Том, — очень мило.
Он говорил безо всякого выражения, монотонным голосом, чем-то похожим — подумала Олив с упавшим сердцем — на голос Глэдис Карпентер. Том сказал:
— Меня не спросили. И не предупредили.
— Зато получился сюрприз! — воскликнула Виолетта.
— Кучу людей зовут Том, — заявила Гедда. — Это очень распространенное имя.
— А про что эта пьеса? — спросил Робин.
— Это тоже будет сюрприз! — воскликнула Виолетта.
Премьера состоялась в первый день Нового, 1909 года.
