Когда начался учебный год, он стал брать меня после школы с собой ставить сети, а затем заставлял подниматься ни свет ни заря, чтобы их выбирать. Наскоро съев пару бутербродов, мы оба, хмурые, с заспанными лицами, выходили в темноту, он заводил машину и ехал со мной к плавучему причалу, там было тихо и безлюдно, он снимал с лодки зеленый брезент, заводил мотор и осторожно отчаливал. Я сидел впереди, за ветровым щитом, сжавшись от холода и засунув руки в карманы. Хотя у новой лодки скорость была побольше, чем у старой, до внешней стороны острова мы шли все же полчаса. Папа стоял у руля и сосредоточенно следил, чтобы аккуратно пройти мимо Йерстадхолмена узким проходом, где близко к поверхности торчала скала, на которую он напоролся в прошлом году. Когда мы выходили в пролив, он опускался на сиденье, и мы мчались дальше, подскакивая на волнах, которые бились в пластиковое днище, обдавая нас летящими брызгами. Сети он обыкновенно ставил у самого берега, и моей задачей было стоять на носу и ловить кухтыли — шары, служившие поплавками. Это было трудно, поплавки были скользкие, и, если мне не удавалось поймать шар с первой попытки, папа кричал на меня, чтобы я был повнимательнее, всего-то и надо, что вытащить поплавок! Руки у меня быстро коченели в ледяной воде, а в открытом море в это время всегда дул сильный ветер. Папа, весь растрепанный, с горящими от бешенства глазами, подавал назад и снова возвращался к кухтылю, который я только что упустил, и если мне опять не удавалось его поймать, он ругал меня, я плакал, он еще больше злился, иногда сам выходил на нос, приказав мне занять его место за рулем. «Черт, правь давай к поплавку! — говорил он тогда. — Да к поплавку же, тебе говорят, балбес! Неужели ты вообще ничего не умеешь?» — «Править не так просто!» — мог я сказать на это в ответ. «Не „пьявить“, а „править“! Р-р-р! ПР-Р-РАВИТЬ!» Я плакал и мерз, а папа перегибался через борт и подбирал кухтыль. Мы покачивались на волнах, на горизонте занимался рассвет, и, пока папа вытягивал сеть, полыхавшая в его глазах ярость понемногу угасала, иногда он делал попытку загладить свою вспышку, но было уже поздно — холод пробирал меня не только до костей, но проникал в самую душу; я ненавидел его так, как только можно ненавидеть родного отца, и на обратном пути, когда в белом тазу бились рыбы, между нами висело глухое молчание. Пока он чистил рыбу в прачечной, я собирал учебники и отправлялся навстречу дню, который для моих одноклассников только еще начинался, тогда как для меня он уже давно наступил.
Этой же осенью наконец осуществилась наша мечта создать музыкальную группу. Победило мое название, и мы написали у себя на куртках и ранцах слово «Тромб», а репетировали в новом приходском доме. Договорился об этом Даг Магне, его мать стирала белье в доме одного доктора, который входил в правление общины. Кроме того, Даг Магне был единственным, кто умел играть на гитаре и у кого имелись признаки музыкальных способностей. Он играл на гитаре и пел, я играл на гитаре, Кент Арне — на бас-гитаре, которую ему купила мама. Даг Лотар — на ударных. В этом году нам предстояло выступить в физкультурном зале на заключительном школьном вечере перед Рождеством. Ингве показал мне аккорды к главному хиту группы
Весной на школьном вечере с участием родителей мы сыграли две вещи. Даг Магне на гитаре, я на барабане, сначала песню, слова к которой написал я сам, — «Дави пижона», а затем «Хулигана» Оге Алексаннерсена. Перед тем как начать, я сказал вступительное слово, чтобы просветить родителей по части панка.
