Детство полностью

— Среди рабочего класса Англии в последние годы появился совершенно новый тип музыки, — сказал я. — Некоторые из вас, может быть, о нем уже слышали. Это панк. Те, кто играет панк, не стремятся быть виртуозными музыкантами. Это мятежники, взбунтовавшиеся против существующего общества. Они носят кожаные куртки и ремни с заклепками, и у них повсюду торчат булавки. Английская булавка служит у них чем-то вроде символа.

Я окинул горящим взглядом аудиторию, которая состояла из парикмахерш, секретарш, младших медицинских сестер, домработниц и домохозяек. Мне было двенадцать лет, и последние пять лет они каждый год перед началом рождественских и летних каникул слушали, как я что-то говорю им со сцены либо в образе Иосифа из Вифлеема, либо Бургомистра из развивающей игры «Город», и вот сейчас я опять выступал перед ними, на этот раз как член музыкальной группы «Тромб» и пропагандист панк-движения.

— Сейчас мы предлагаем вам прослушать небольшой образец этого музыкального стиля. Мы начнем с песни нашего сочинения. Она называется «Дави пижона».

Тут Даг Магне, стоявший рядом со мной со своей двенадцатистрункой, начал играть, а я, как попало ударяя в барабан, запел.

Следующее выступление у нас было на классном часе. Мы сыграли там те же самые вещи. Под конец нас освистали, а наш классный руководитель — рыжебородый Финсодал — подошел к Дагу Магне и похвалил его, сказав, что он делает успехи в игре на гитаре.

Мне было обидно.

В ответ я по величайшему секрету послал письмо на телевидение, в то время там была программа, в которой дети могли выступать вместе со своими кумирами, и написал, что хотел бы сыграть «Хулигана» на пару с Оге Алексаннерсеном.

Долгое время я лелеял эту мечту, но ответа так и не получил, и моя надежда внезапно проснуться знаменитой поп-звездой, постепенно угасла, но ее тут же сменила другая. Однажды после тренировки нас созвал тренер Эйвинн и сказал, что нам, может быть, выпадет шанс сыграть матч на разогреве перед встречей «Старта» и «Мьёндалена». Для меня, после того как я в прошлом году побывал на финальной игре серии на кристиансаннском стадионе и стал там свидетелем того, как «Старт» буквально на последней минуте завоевал золото, после того как я выбегал на поле вместе с сотнями других зрителей, кричал вместе с ними «ура», пел, приветствуя победителей, и даже подержал в руках майку Свейна Матисена, которую, правда, у меня тотчас вырвал взрослый болельщик с алчно сверкнувшими глазами, для меня, кто вот уже который год каждое второе воскресенье месяца посещал все игры, проходившие на нашем стадионе, и чей родной дядя Гуннар был даже немного знаком с Свейном Матисеном, так что смог получить у него автограф для Ингве, для меня сама возможность сыграть на кристиансаннском стадионе не просто на виду у всей публики, но, может быть, на глазах у членов команды, это было событием величайшего значения. Команда, в которой я играл, была одной из лучших во всем регионе, почти каждую игру мы заканчивали с победным счетом и все время, пока я в ней играл, каждый год выигрывали серию, а то, что я в команде один из самых слабых игроков, медлительный и не очень владеющий техникой, я всегда воспринимал как нечто временное: ведь на самом-то деле я молодец, на самом-то деле все могу не хуже других, дайте мне только время, и я всем докажу! Так было, потому что в воображении я мог забивать мячи из любого мыслимого и немыслимого положения, как Юнн, мог обвести любого защитника, как Ханс Кристиан. Всего-то и надо, чтобы тело и мысли заработали как единое целое, и дело пойдет. Так почему же этому не случиться во время разогрева на стадионе с таким же успехом, как на тренировке в Хове? Разве у меня не получится лучше, после того как я разыграюсь за первые несколько недель осенью? Разве я не начну тогда ловко обходить противников одного за другим?

Ну да. Так оно и было. Все жило у меня в голове. И несмотря на то, что я еще ни разу не показал на деле того, на что, по моему представлению, был способен, за мной по-прежнему сохранялось постоянное место на средней линии. В начале весны у нас проходила первая в том году тренировочная игра против Ролигхеденской школы на поле перед новым Дворцом спорта, и, когда во втором тайме меня заменили, я покинул поле со слезами на глазах. Как я ни отворачивался, тренер это заметил и догнал меня перед раздевалкой. Мне следовало остаться и посмотреть продолжение игры, но я так огорчился, что меня заменили, что не выдержал и ушел, отчасти, конечно, чтобы скрыть, что я плачу.

— Что ты, Карл Уве? — спросил тренер.

— Ничего, — сказал я.

— Это потому, что тебя заменили? Всем надо дать возможность попробовать. Это не значит, что тебя выгоняют. Ничего подобного. Это же тренировочная игра.

Я улыбнулся сквозь слезы.

— Я же ничего, — сказал я. — У меня все окей.

— Точно?

— Да, — сказал я, ощущая, что вот-вот заплачу.

— Ну ладно, пока, — сказал он.