— Да, — сказал я. — Можно я еще у тебя посижу?
— Можешь посидеть, пока не съешь конфеты. А потом уходи.
— Ладно.
Поев конфет и ополоснув лицо холодной водой, я словно родился заново. Я услышал, что мама на кухне, там гудела вытяжка. Папы все время, что я находился наверху, не было слышно, значит, он, скорее всего, у себя в кабинете.
Я пришел в кухню и сел к столу.
— Ну, как? Купил субботних сладостей? — спросила мама.
Она стояла у плиты, помешивая, кажется, мясной фарш, который шкварчал на сковородке. На другой конфорке стояла кастрюля, за шумом вытяжки было еле слышно, как она побулькивает.
— Ага, — сказал я.
— Куда же ты ходил — вниз на заправку «Фина»?
Она всегда добавляла «заправка», а не говорила просто «Фина», как мы.
— Да, — сказал я. — А что у нас на ужин?
— Я решила сделать жаркое с рисом.
— И с ананасом?
Она улыбнулась:
— Нет, без ананаса. Это мексиканское жаркое.
— Ясно.
Наступила пауза. Мама разорвала пакетик и высыпала содержимое в мясо, затем набрала литр воды в мерную кружку и вылила туда же. Едва она это сделала, как закипела кастрюля, и она высыпала туда рис. Села на стул напротив, взялась руками за поясницу и потянулась.
— А чем ты вообще занимаешься в «Коккеплассене»? — спросил я.
— Разве ты не знаешь? Ты же не раз там бывал.
— Ты ухаживаешь за теми, кто там живет.
— Да, можно сказать и так.
— Но почему они там, почему не живут у себя дома?
Она задумалась, и так надолго, что я уже стал думать о других вещах, как вдруг она ответила:
— У многих из тех, кто там живет, тревожное расстройство. Ты знаешь, что это такое?
Я покачал головой.
— Это когда тебе страшно, но ты сам не понимаешь, чего боишься.
— Им все время страшно?
Она кивнула:
— Да, именно так. И тогда я с ними беседую. Занимаюсь с ними разными делами, чтобы они поменьше боялись.
— Так что же, — сказал я, — значит, они боятся не чего-то определенного? А просто боятся — и все.
— Да, так и есть. Они просто боятся. Но потом это проходит, и они возвращаются к себе домой.
Наступила пауза.
— А почему ты об этом спрашиваешь? С чего ты об этом задумывался?
— Да нет. Это из-за учительницы. Фрекен Тургерсен попросила рассказать, чем занимаются наши родители на работе. Я сказал, что ты работаешь в «Коккеплассене», а она спросила, что ты там делаешь. Я знал, но неточно. А ты знаешь, что сказал Гейр? Он сказал, что его мама учит там людей завязывать шнурки на ботинках!
— Он правильно сказал. Те, с кем она работает, ничего не боятся, но они с трудом справляются с такими делами, которые мы делаем не задумываясь, как, например, приготовление еды, или стирка, или одевание. Вот Марта им в этом и помогает.
Она поднялась со стула и помешала в кастрюле.
— Это дауны, да? — сказал я.
— Задержка психического развития — так это называется, — сказала она, посмотрев на меня. — Нехорошо говорить «дауны».
— Нехорошо?
— Да.
Внизу раздался звук открывшейся двери.
— Я пойду побуду у Ингве, — сказал я.
— Ну, иди, — сказала мама.
Я пошел так быстро, как только мог, чтобы только не бежать. Раз я пошел сразу, как только внизу открылась первая дверь, то до комнаты Ингве я дойду раньше, чем папа поднимется по лестнице и увидит меня. Если бы я отправился, когда открылась вторая, я бы не успел и папа бы меня увидел.
Тут послышались шаги по лестнице, но я уже закрывал за собой дверь.
Ингве по-прежнему читал, лежа на кровати. Теперь перед ним было футбольное обозрение.
— Ужин скоро? — спросил он.
— По-моему, да, — сказал я. — Можно взять у тебя комикс?
— Пожалуйста, — сказал он. — Только аккуратней.
За дверью прошел папа. Я наклонился к стоявшим на полке комиксам. Ингве раскладывал их по сериям. Весь «Фантом», например, лежал у него в папке, а мои комиксы валялись как попало. Ингве был членом клуба любителей «Фантома».
— Можно мне взять всю папку? — спросил я.
— Ни в коем случае, — сказал он.
— Ну, тогда один альбом?
— Это да, — сказал он. — Только верни его, когда прочитаешь.
По субботам мы в обед ели рисовую кашу, а вечером на ужин — как правило, жаркое, причем всегда в столовой, а не на кухне, как в остальные разы. Перед каждым лежала салфетка. Мама и папа запивали еду пивом или вином, нам давали лимонад. После обеда мы смотрели телевизор. Чаще всего показывали какое-нибудь бродвейское шоу из ословской студии, в котором женщины в чулках сеточкой, пиджаках, с тросточкой в руке и в цилиндре и мужчины в смокинге и белом шарфе и тоже в цилиндре и с тросточкой что-то пели, спускаясь по белой лестнице. Часто звучали слова «Нью-Йорк, Нью-Йорк». В шоу участвовала Сёльви Ванг, которая нравилась маме. Еще там были Лейф Юстер, Арве Опсаль и Даг Фрёланд, их тоже часто показывали в субботу, а Венке Мюре выступала со скетчами, изображая мальчика из детского сада, — если только в это время не проходил музыкальный конкурс Евровидения, финал Еврокубка по футболу или Уимблдонского турнира.
