— Ну что — купила? — спросил я.
— Да, — сказала она, — все в порядке.
— Можно посмотреть?
Она протянула мне белый пакет с надписью «Интерспорт». Я открыл его и вынул шапочку.
— Ну, мама, она же с цветочками! — сказал я. — Я же не могу надеть с цветочками! Нельзя же! Это женская шапка! Ты купила женскую!
— Но ведь красивая, правда? — спросила мама.
Я стоял и со слезами на глазах глядел на шапочку. Она была белая и украшена не просто выдавленным на резине цветочным рисунком, а приклеенными сверху цветочками из пластмассы.
— Мама, ее надо сейчас же поменять, — сказал я.
— Но как же, мой милый, магазины уже закрылись! Это невозможно.
Она смотрела на меня, положив ладонь на мою голову.
— Неужели она, по-твоему, такая ужасная?
— Я не могу в ней идти на урок плавания. Я не пойду. Я останусь дома.
— Ну что ты, Карл Уве!
Слезы уже катились у меня по щекам ручьем.
— Как же так! Ты же так радовался, что пойдешь на плавание, — сказала она. — Разве это так страшно, что на шапочке цветочки, чтобы из-за этого не пойти? К следующему разу мы купим другую. А эта будет моя. Мне как раз нужна шапочка. А цветочки, по-моему, это очень красиво.
— Ты ничего не понимаешь, — сказал я. — Это просто невозможно! Это бабская шапка! — вырвалось у меня почти криком.
— А по-моему, это уже какие-то капризы.
В этот миг хлопнула дверь папиного кабинета. Ситуации вроде этой он чуял за километры. Я мгновенно вытер глаза и убрал шапочку в пакет. Но было поздно, папа уже вышел на лестницу.
— Ну? — спросил он.
— Карлу Уве не понравилась резиновая шапочка для плавания, которую я ему купила, — сказала мама. — Поэтому он вообще отказывается идти в бассейн.
— Это еще что за глупости! — сказал папа.
Поднявшись по лестнице, он взял меня за подбородок и повернул лицом к себе:
— Ты пойдешь на этот урок с той шапочкой, которую тебе купила мама. Понятно?
— Да, — сказал я.
— И хватит лить слезы из-за ерунды! Нечего строить из себя несчастненького!
— Да, — сказал я и еще раз вытер глаза.
— Отправляйся к себе в комнату и сиди там, пока тебя не позовут ехать.
Я исполнил его приказание.
— Не понимаю, зачем вообще было снова ехать в город из-за какой-то шапочки, — услышал я из-за двери его голос, когда они уходили на кухню.
— Он так давно ждал этих занятий и так радовался, — сказала мама. — Как же иначе? Я ему обещала, а сама забыла.
Через час за мной пришла мама. Мы спустились в прихожую, я решил не разговаривать с ней и молча надел сапоги и непромокаемую куртку. В руке у меня был пакет с плавками, полотенцем и шапочкой. Выйдя на крыльцо, я увидел Гейра и Лейфа Туре, они уже дожидались, тоже с пластиковыми пакетами. На дворе уже смеркалось, моросил дождь. Волосы у них были мокрые, куртки блестели в свете горевшей на крыльце лампочки.
Они поздоровались с мамой, и мама быстрым шагом направилась к машине, мы следом за ней. Она открыла дверцу, отодвинула переднее сиденье, мы залезли на заднее.
Она вставила ключ в зажигание и завела мотор.
— У вас что — глушитель барахлит? — спросил Лейф Туре.
— Да, — сказала мама. — Машина уже старая.
Она включила задний ход и поехала вверх по склону. Щетки медленно заходили по лобовому стеклу туда и сюда. Фары осветили черный ряд елей через дорогу, и они словно шагнули нам навстречу.
— А Гейр умеет плавать, — сказал я, но вспомнил, что решил не разговаривать.
— Какой молодец! — сказала мама.
Опустила рычажок поворотника, бросила взгляд в окно направо, перед тем как выехать на дорогу, и поехала наверх к следующему перекрестку, где повторились те же действия наоборот: подняла рычажок поворотника вверх и выглянула в левое окно.
— А ты, Лейф Туре? Уже умеешь плавать? — спросила она.
Пока мы поднимались вверх по дороге к мосту, гудение мотора отдавалось от каменной стены на обочине, оставшейся от взорванной скалы. Красные огни на верхушках мачт сверкали во тьме. Кто не знает, мог бы подумать, что они висят в воздухе, подумал я.
Лейф Туре покачал головой.
— Ну разве что немножко, — сказал он.
