Мама повела женщину знакомиться с домом, и я вернулся в свою комнату. На дворе смеркалось. По крыше и стенам тихонько барабанил дождик. В водосточных трубах журчала и звенела вода. Крупные капли ударяли в окно и стекали по стеклу каждая своим путем, который невозможно было предугадать. Внезапно метнулись автомобильные фары, осветив ель над почтовыми ящиками. Это возвращался с работы Якобсен. Зеленые ящики и металлический штатив беззвучно блеснули от вспышки света. «Не надо, не надо, — говорили они, — уберите свет, уберите свет». Я лег на кровать и стал думать об Анне Лисбет. Завтра мы снова туда пойдем. Но сперва я увижу ее в школе! И мне было достаточно просто увидеть ее. Ничего больше не требовалось, чтобы по всему телу разлилось ощущение счастья. Когда-нибудь я ее спрошу, можем мы быть с ней вместе. Когда-нибудь я побываю у нее в комнате, а она — в моей. Хотя мне не разрешали водить гостей к себе в комнату, она в ней побывает, это уж я как-нибудь изловчусь. Даже если нам для этого придется пролезать через окошко в котельной!
Я сел за письменный стол, достал из ранца учебники и стал делать уроки. Фру Йеллен ушла, а затем я услышал, как Ингве прошмыгнул на кухню. Сегодня был понедельник, а он с некоторых пор завел привычку печь по понедельникам сконы или вафли. Обыкновенно мы с мамой сидели при этом на кухне, там было тепло, вкусно пахло сконами или вафлями, и мы разговаривали о чем придется. Когда Ингве все приготовит, мы угощались сконами с тающим на них маслом или коричневым сыром, или вафлями с сахаром и с маслом, на которых оно тоже таяло, запивая чаем или молоком. Иногда, хотя и не часто, к нам заглядывал папа. Как правило, очень скоро он снова уходил к себе в кабинет.
Я наскоро расправился с уроками: буквы я уже знал, и накорябать их, сколько требуется, было недолго. Покончив с этим, я отправился на кухню. Светилась пустая духовка. Ингве в переднике, с закатанными рукавами месил ложкой тесто в миске. Мама вязала что-то на спицах.
— А ты скоро довяжешь? — спросил я, садясь на свое обычное место.
— Через день-два, — сказала она, поддернув нитку, как рыбак леску. — Как успею.
— Мы с Гейром были сегодня на горе у Анны Лисбет, — сказал я.
— А-а, — отозвалась мама. — Кто это Анна Лисбет? Девочка из вашего класса?
Я кивнул.
— Ты что — начал играть с девчонками? — сказал Ингве.
— Да, — сказал я.
— Никак влюбился?
Я нерешительно взглянул на маму, потом на Ингве.
— Кажется, да, — сказал я.
Ингве засмеялся:
— Тебе еще только семь лет. Ты не мог влюбиться!
— Не смейся над этим, Ингве, — сказала мама.
Ингве покраснел и уставился в свою миску.
— Пойми, Ингве: чувство есть чувство, все равно — семь тебе лет или семьдесят — это всегда одинаково важно.
Наступила пауза.
— Но из этого же ничего не выйдет! — сказал Ингве.
— Может, и так, — сказала мама. — Но это не мешает испытывать чувства к другому человеку, правда?
— Ты же сам был влюблен в Анну, — сказал я.
— Ничего подобного.
— А говорил, что да.
— Ну, ладно вам, ладно, — сказала мама. — Как там у тебя тесто — скоро будет готово?
— Вроде бы, — сказал Ингве.
— Можно взглянуть? — спросила мама, вставая, отложила вязанье в корзинку рядом с собой на полу. — Смажешь лист, Карл Уве?
Она поставила передо мной маленькую чугунную сковородку для растапливания масла, протянула мне кисточку. И вынула из нижнего отделения плиты противень. Судя по цвету, масло уже прокипело: среди желтой пленки попадались мелкие бухточки и целые лагуны светло-коричневого цвета. Если осторожно нагревать его на маленьком огне, цвет получался ровнее, чище. Я окунул кисточку в масло и стал смазывать лист. Медленно прогревавшееся масло схватывалось на кисточке, так что слегка смазать не получалось, приходилось возить кистью туда-сюда, а таким, коричневатым и жидким, мазать было легче. Десять секунд — и противень был готов. Я снова уселся, и Ингве начал вырезать сконы. Внизу хлопнула дверь. В следующий миг на лестнице послышались тяжелые папины шаги. Я выпрямился на стуле. Мама села на место и, собрав на коленях вязанье, выжидательно смотрела на дверь, когда на пороге показался папа.
— У вас, вижу, работа кипит, — сказал он, поправляя ремень засунутыми под него большими пальцами. — Надо полагать, скоро дадут поесть?
— Еще четверть часика, — сказала мама.
— Что ты там стряпаешь, Ингве, — сконы? — спросил он.
Ингве только кивнул, не поднимая головы.
— Так-так, — сказал папа.
Он повернулся и пошел в гостиную, судя по скрипу половиц. Встал у телевизора, включил его и сел в коричневое кожаное кресло.
Голос я узнал. Он принадлежал ведущему медицинской программы. Голос был сипловатый, как будто заржавленный, говорящая голова на экране, всегда немного откинута назад, словно ведущий обращался к потолку, в то время как глаза все время были опущены, чтобы направлять голос в нужную сторону.
Я встал и перешел в гостиную.
На экране появилась раскрытая рана, из-под голубой простыни смотрел кровавый разрез.
— Это что — операция? — спросил я.
— Ну да, — сказал папа.
— Можно мне посмотреть?
— Смотри — вроде бы ничего страшного.
