Вот и сейчас она сумела так сделать, что мы с радостью выбирали чертополох из овса и трещали без умолку. Тут же рядом с наслаждением размахивал косой отец. По шее у него скатывался пот. Он старался и нас приохотить к труду. Но после его возвращения нам хотелось вздохнуть полной грудью и, заложив руки за голову, вздремнуть где-нибудь в поле, хотелось на крыльях, как птице, перепархивать с межи на межу, от ручья к ручью, от родничка к родничку, погоняться по лугам за сверчками и бабочками. Или кружить в вышине вместе с ястребом, рисовать взглядом на небе цветы и мечтать об оленях и сернах. Вот так бы почувствовать, что к нам вернулся наш отец. Вот так возместить себе то, что мы упустили.
После полудня, когда мы отдыхали под кустами, мама привлекла к себе Юрко, погладила его по каштановым волосам и заметила:
— Отец мечтает, чтоб ты стал уже взрослым. — Но, должно быть, поняв, что обмолвилась, постаралась тут же смягчить свои слова: — Работать надо, ясное дело. Отец прав. Иначе нам не выбиться из нужды. Только тяжко трудиться вам ни к чему. От этого дети хиреют. — Она поглядела на нас и грустно так улыбнулась: — Вам бы еще порезвиться на воле, птенчики вы мои. У вас и детства-то не было.
Положив голову ей на колени, я грелась на солнышке. Мамины слова все время звучали во мне, и я повторяла их про себя: «Вам бы еще порезвиться на воле, птенчики вы мои». В маминой речи слова обычно сочетались удивительно складно, как ни у кого в деревне. Я повторяла их за ней и заучивала наизусть.
Был полдень.
Солнышко стояло высоко, и я чувствовала, что его лучи опаляют мое лицо, окрашивают мои щеки. Когда я открыла глаза, над нами промелькнула стайка вспугнутых птенцов. И послышались удары по наковальне.
В тени под орешником отец отбивал косу.
Наш обеденный отдых был прерван грохотом, раздавшимся где-то на верхушке Голицы.
Сначала это было похоже на треск ломающихся в бурю деревьев, но, прислушавшись, мы различили шум колес, лязг цепей и цокот копыт.
Мы повыскакивали из-под тенистых кустов, а отец побежал по меже вдоль неубранных хлебов. Именно оттуда во весь опор неслась в долину упряжка всполошенных каурых коней — светлые, вздыбленные гривы были словно из воска. За ними громыхала телега. Колеса оскальзывались по склону, того и гляди, перевернутся.
Отец издали с криком кинулся навстречу лошадям:
— Тпруу… хорошие, тпруу!
Мама оглянулась, в безопасности ли дети, и тут же предостерегла отца:
— Отойди, зашибут тебя.
Отец и бровью не повел. Он похож был на сказочного великана, готового ринуться в схватку. Он знал, что внизу крутой обрыв, коней ждет неминуемая гибель и хотел спасти их.
Бетка тоже кричала:
— Отец, они убьют вас!
— Жалко животных, — только и успел бросить он.
Раскинув руки, он стал прямо на пути лошадей. Но могут ли лошади понять, что им желают добра? Они во весь опор неслись к обрыву. Отец стоял как вкопанный, и, когда, казалось, вот-вот произойдет самое страшное, лошади вдруг свернули и он успел ухватиться за вожжи. Изрядное расстояние лошади проволокли его по полю. Но он крепко держал их и чудом оттащил от обрыва. У межи правая пристяжная рванулась было еще раз, словно хотела перелететь через Острый бугор, но левая фыркала и била копытами, стоя на месте. Отец стал разговаривать с ними, ласково успокаивая их, и изо всех сил натягивал вожжи, чтобы их удержать. Мне в самом деле казалось, что это один из тех великанов, о которых нам рассказывали тетка Гелена и дядя Данё Павков.
Вскоре мы увидели спускавшихся по Голице Ондрушей. Оказалось, это были их лошади. Дядя Ондруш тут же стал похлопывать лошадей по холкам, пытаясь усмирить их, а тетка, вытащив из кустов хворостину, начала отгонять мух и оводов.
— Это оводы их напугали, целый рой прилетел с Хоча, — объясняла она. — Не будь вас, только бы мы их и видели. — Она с благодарностью посмотрела на отца: — Как же мы вам отплатим? — от всей души спрашивала тетка и тут же добавила: — Уж хотя бы ваш овес отсюда свезем.
— Да не помешало бы, — улыбнулся отец и сверкнул яркими серыми глазами.
У Ондруша рука дрогнула на гриве правой пристяжной, по лицу пробежала тень, и он как-то нерешительно протянул скупое:
— Хм…
