Жара. Пот льется не градом, а ручьем. Взмокли просолонелые рубахи. На ногах рабочих лапти, потому что в них устойчивее стоять, да и не напасешься сапогов. Огромных усилий стоит прокат листа, но и при этом лист не всегда идет в дело. То он слоист. То губит его окалина. То средина листа оказывается толще краев, так как прокатные валы, на глазок остужаемые, не всегда сохраняя свою цилиндричность, губят и лист и труд рабочего.
Маврик не замечает бега стрелок часов. Он внимательно смотрит, как рука движет суппорт токарного станка, как вьется синяя стружка и как потом, сопровождаемый бранью, корпус трехдюймового снаряда летит в брак.
- Откуда же быть на фронте снарядам, - говорит никому и всем токарь, - если ось бьет и все хлябает, все ходит ходуном, и летят резцы.
Токарный станок очень стар. Его станина в зазубринах и вмятинах. Наверно, этот станок не был молодым и в те годы, когда дед этого токаря стал к нему учеником.
- Какое же наследство нам оставил царь? - спрашивает всех и никого молодой токарь. - Наверно, сидит он у себя в Царском Селе и пьет романею, а ты тут и ловчись, и страдай за то, что он прожег, прогулял наши новые станки.
Заправляется новая заготовка для нового стакана снаряда, Маврик идет дальше, в конец снарядного цеха, где Ильюша точит медные пояски-кольца для трехдюймовых, самых требуемых фронтом, орудийных снарядов. Маврикий хорошо подгадал. К обеду. До свистка пять минут. Он смотрит издали на своего друга. У него тоже старый станок, но работа проста, и дело спорится.
Свисток. Ремни станков переводятся на холостые шкивы. Затихает гул.
- Здравствуй, товарищ Киршбаум.
- Здорово, товарищ Толлин...
Как взрослые, так и они.
- Ну как?
- Жду маму. Артемий Гаврилович говорит, что она все еще в Перми.
- Наверняка уже скоро приедет Анна Семеновна, - уверенно говорит Маврик.
Ильюша верит его взволнованному голосу.
- Хорошо бы, Мавр. Спасибо тебе. А ты зачем здесь?
- Посоветоваться насчет забастовки. Нужно бастовать.
- Кому?
- Нам. Гимназистам.
- А за что?
- Согласились бы только бастовать, а за что - найдется.
Илья уселся возле станка на ящик. Подставил такой же своему товарищу. Постлал на него газету, чтобы тот не испачкал шинель. Затем достал бутылку с молоком и два ломтя ржаного хлеба.
- А хозяйка у меня очень хорошая, - сказал он. - Я, конечно, плачу за все и помогаю ей как могу. А бастовать, не зная за что, лишь бы бастовать, - это езда на пароходе за старым сараем по зеленому лугу.
- Как ты можешь сравнивать забастовку с игрой?
- Могу. Я ведь работаю на заводе. И мне отсюда виднее гимназия.
- Кирш! - послышался голос на весь цех. - Иль! Где же ты? Мы собрались.
- Сейчас, сейчас, - отозвался Ильюша. - Вечером я зайду, а теперь у нас разговор. Хотим создавать союз рабочей молодежи... Извини.
И Ильюша, которого теперь называют Кирш, ушел в своем замасленном гимназическом кительке с обтянутыми серой материей светлыми пуговицами, будто их нужно стыдиться и прятать. Что-то разделяет их теперь. И вообще здесь, за оградой завода, другая жизнь, чем там. А бастовать все равно нужно. Илька Киршбаум неправ, что не за что бастовать. Разве нельзя бастовать за то, чтобы он, Илья Киршбаум, был восстановлен в гимназии, чтобы Аппендикс принес ему свои извинения?
VI
Вся Мильва, все слои ее населения признали свержение самодержавия правильным и бесспорным. Оно было ненавистно всем, за исключением разве горстки беспросветно и безнадежно темных людей, верящих в возвращение царя.
Даже такие невежественные господа, как купец Чура ков, и те видели в падении монархии расчистку путей к процветанию.
В комаровском кружке досужие и сытые люди по-прежнему между сменой блюд или пятой и шестой рюмками решали судьбы отечества и его правительства.
- А я скажу вам, милостивые государи, - говорил, повязавшись салфеткой по-господски, Чураков, - у нас будет "президен" на манер французского, который станет как бы выборным царем на три или там четыре года. И в случае неподходящести этого правителя, - продолжал купчина, размахивая вилкой, - его не надо свергать. Переизбрал, как волостного старшину, - и никакой амбиции.
Другому мильвенскому тузишке, Куропаткину, президент представлялся человеком с деньгами.
- И не сомневаюсь, господа, - присоединился Куропаткин к предыдущему стратегу, - у президента капиталу будет никак не меньше двух-трех десятков миллионов в устойчивых деньгах. Иначе как можно ему доверить империю? Такой воровать не будет, потому что своих денег невпроворот...
Доктору Комарову президент виделся человеком образованным. И он на ужине, посвященном заре революции, в том же зале, где он предсказывал войну, просвещал своих гостей:
- Да не оставит нас мудрость... Да не покинет благоразумие в нашем предвидении. Лицо, как бы оно ни называлось, которое станет во главе нового правительства, во-первых, будет человеком просвещеннейшим, не только лишь читающим, но и сочиняющим книги по экономике и политике. Я вижу его многосторонне эрудированным и осведомленным, вобравшим в себя самое главное и передовое...
