Мильвенским властям от губернатора пришла телеграмма, требующая не проявлять робости, не обращать внимания на слухи, которые идут из столицы. И все следовали этому указанию, кроме Турчанино-Турчаковского, который лучше других понимал, какие события произошли в стране и как нелегко будет даже ему, искуснейшему мастеру лавирования. Не забежать ли вперед? Не предупредить ли кое-кого, например старика Тихомирова, что царь свергнут? Что ни говори, Тихомиров - отец известнейшего революционера, скрывающегося за границей. Да и сам "женераль" достаточно красен... Не худо позвонить и доктору Комарову. Этот разблаговестит сотням болтунов. И все скажут, что не кто-то, а Турчанино-Турчаковский первым сообщил по телефону радостную весть.
Он так и делает. Подходит к телефону. Крутит рукоятку и говорит:
- Центральная... Хеллоу... Прошу соединить и отойти потом от коммутатора... Квартиру Тихомирова...
От коммутатора, конечно, телефонистка не отходит и подслушивает то, чего не хочет Турчаковский оставлять в секрете.
Утро в гимназии, как всегда, началось с молитвы в большом, но теперь тесном зале. Дежурные классов, после введения военного обучения, командовали: "Взво-од, становись!" и "За мной, шагом марш!".
В зал входили сначала младшие классы, становясь впереди, начиная с первого, затем старшеклассники.
Маврик, как и обещал матери, о царе в гимназии не говорил ни с кем. И кажется, никто не начинал этого разговора. Наверное, со многими из них был предупредительный родительский разговор.
На молитве, как всегда, перед образами, висевшими в правом переднем углу, появился маленький гимназистик, от которого пахло несвежим бельем, и ему, сухонькому, маленькому, как нельзя более подходила фамилия Сухариков. Он, сын сельского торговца из дальней волости, знающий хорошо молитвенные распевы, был назначен кем-то вроде регента.
Ударив, как всегда, о косточку левой руки камертоном, затем для "близиру" послушав его, Сухариков приподнял руки, а затем, взмахнув ими, начал первым, и все подхватили тягучую молитву. "Царю небесный". Когда она была пропета, маленький дирижер снова ударил камертоном о косточку руки, и снова зазвучала вторая молитва. И когда были пропеты все пять молитв, надлежало сделать полуоборот направо и повернуться к портрету Николая Второго.
- Полуоборот напра-во! - пискливым дискантом скомандовал Сухариков. И все повернулись.
Но вдруг послышался звонкий голос вбегающего в зал Всеволода Владимировича:
- Отставить! - А затем: - Полуоборот нале-во! - И совсем тихо: Стоять вольно, господа...
Его глаза блестели. Блестели, как тогда, на открытии гимназии. Всеволод Владимирович волновался.
- Внимание, господа, внимание, - начал он. - Царь, ныне бывший царь, отрекся от престола в пользу своего брата Михаила. Но отрекся и Михаил. Монархия в России низложена...
- Позвольте, позвольте, досточтимейший Всеволод Владимирович, послышался голос стремительно появившегося протоиерея Калужникова. - Меня, как исполняющего обязанности директора гимназии, об этом не уведомляли... И я запрещаю в стенах вверенной мне гимназии...
- Слушаюсь! - совсем по-солдатски сказал Всеволод Владимирович и, не выслушав Калужникова, вышел из актового зала, не закрыв за собою дверь.
- Петь "Боже царя храни"? - спросил Сухариков.
- Петь! - приказал Калужников. - Петь!
Сухарикову из задних рядов строили рожи, угрожали, но этот мальчик из торгового звания, видимо, готов был, а может быть, и рад был пострадать за царя.
- Полуоборот напра-во! - уже не пискливо, а визгливо, как-то по-синичьи скомандовал он.
Повернулись не все, но большинство. И вдруг совершенно несвойственно для священнослужителя была подана повторная команда протоиереем:
- Полуоборот напра-во!
Кто-то еще сделал поворот. Но многие не подчинились команде. Калужников почему-то обратил внимание не на кого-то, а на Толлина. Может быть, потому, что тот стоял ближе к протоиерею.
- Толлин, почему ты не повернулся?
Маврик хотел было сказать "не я один", но в этом была какая-то трусость, какое-то прятание за других.
К тому же вдруг вспомнился кладбищенский поп Михаил и толстовские дни. Протоиерей в эту минуту чем-то напоминал кладбищенского попа. Маврик не мог более сдерживаться. И он сказал:
- Отец Михаил... извините, отец протоиерей, я не могу прославлять царя, которого... которого низложили.
По рядам пробежал шепот. Потом наступило молчание. Протоиерей, собрав бороду в кулак, сказал:
- Кто не желает петь гимн, тот может покинуть этот зал.
Воля Пламенев, Коля Сперанский, Геня Шумилин, Митя Байкалов вышли из рядов первыми. Затем еще пять-шесть человек. Затем большая группа из тех, кто колебался и стоял, повернувшись к портрету царя. Остальные запели "Боже царя храни", но запели глухо, боязливо, а некоторые только открывали рот.
Все ждали, что начнется исключение из гимназии. Сегодня же. Сейчас же. Но этого не случилось. Протоиерей уехал. В шестом классе не было урока латинского языка. Зато в актовом зале было происшествие, которое заставило протоиерея возвратиться в гимназию.
