Но не из крепости же ваша семья жалует в Балаково.
А почему бы и не так?
Весь этот разговор, в котором было так много совершенно незнакомых мне слов, обручем насовывался на мою голову. Почему-то казалось, что ротмистр здесь для того, чтобы помешать Максиму Петровичу встретить Акимку. Я слежу за каждым его жестом, и, когда ротмистр, дрогнув плечом, стал приподнимать руку, мне представилось, что он хочет ударить Максима Петровича. Я готов был броситься на ротмистра, но он дотянул руку до козырька и, будто сожалея, сказал:
—Извините, однако, пароход подходит.
Пароход уже огибал песчаную стрелку Затонской косы и, занося корму, заворачивал к пристани. Я взглядом охватил его весь, от лениво ворочавшегося колеса до трубы с двумя синими опоясками. Седой, с желтизной дым из нее заваливал палубу. Видел я белый султан пара над медной трубкой гудка, но его радостный, подмывающий рев слышался мне глухо.
—К сходням пойдем,— тащил меня за руку Максим Петрович.
На лестнице мы догнали ротмистра. Он спускался медленно, будто считал ступеньки. Максим Петрович придержал меня:
—Подождем. Пусть он сойдет.
Пароход уже причаливал, и двое дюжих мужиков волокли сходни. Когда пароход толкнулся о пристань, ротмистр легко спрыгнул на открылие нижней палубы и затерялся в толпе пассажиров. Скоро я увидел его на верхней палубе рядом с рослой нарядной женщиной. Держа на сгибе локтя фуражку, он целовал ей руку.
Сходни укрепили, и с парохода на пристань повалил народ. Максим Петрович подбежал ко мне, затормошил за плечо:
—Смотри, Ромашка, смотри, где они, смотри... Дедушку я увидел сразу. Он стоял, возвышаясь на целую
голову над роящейся толпой пассажиров. Что было сил я крикнул ему. Он поднял руку, что-то ответил, но смотрел не туда, где был я, а растерянно искал меня глазами по пристани.
Ромка-а!— услышал я звонкий голос Акимки.— Ромк, ты где кричишь? Наверху, а?
Вот, вот где!—надрывался я, но, сколько ни смотрел, Акимку не видел.
Где же они? — теребил меня за рукав Максим Петрович и, как запаленный, тяжело, прерывисто дышал.
Я глянул ему в лица, испугался. Оно было пепельно-серым, и каждая жилочка на нем подергивалась. Даже глаза и те, казалось, вздрагивали.
Дедушка был уже близко. Он кивал мне, махал рукой, и, когда стал подниматься по сходням на пристань, я из-за плеча какой-то женщины увидел растрепанную Акимкину голову, догадался, что он идет впереди дедушки, и закричал:
—Акимка!.
—Слышу!—откликнулся он.— Дюже толчея! Мне все лапти затоптали!
Люди, загораживавшие дедушку, расступились, и он вместе с Акимкой оказался возле меня. Нас разделяла только изгородь сходней. Акимка таращил глаза, морщил переносье, спрашивал:
—Тятька мой тута? А?— и, оглядываясь на мать, сердито торопил ее: — Ну, чего ты как спутанная?! Иди проворнее!
Тетка Пелагея шла за дедушкой. Она испуганно смотрела мимо меня и медленно поднимала дрожащую руку. Вдруг оттолкнула дедушку, рванулась вперед и пошла, как слепая. Максим Петрович подхватил ее под локти, прижал к себе.
Акимка не мигая глядел на отца и тянул, тянул на груди рубаху. Когда она треснула и расползлась на плече, он бросился к Максиму Петровичу, закричал:
—Тять-ка-а!..
Максим Петрович передал тетку Пелагею дедушке, приподнял Акимку и, весь в слезах, повторял:
Максим Петрович приподнял Акимку и, весь в слезах, повторял: «Акима, сынок! Акима...»
—Аккма, сынок! Акима...
А он уперся руками в плечи отцу, всматривался в его лицо, спрашивал.
—Ты хворый? Да? Хворый?
Максим Петрович отрицательно качал головой.
А зачем плачешь? Раз не хворый, не плачь.
Да я от радости, сынок!
—Ну вот еще! — воскликнул Акимка.— Люди от войны плачут, а он...— И, не договорив, обвил руки вокруг его шеи. закричал: — Тятька мой! Как я тебя заждался!..
Откуда-то появился Макарыч. Веселый, подвижной, он радостно поздоровался с дедушкой, потряс за плечи ослабевшую тетку Пелагею, встрепал Акимке волосы, назвав его белобрысым огольцом, а меня спросил:
—Где Семен Ильич?
Я совсем забыл, что этим пароходом должны приплыть и дядя Сеня с Дуней. Их на пристани не было. Кинулся к сходням, но дедушка схватил меня за рукав:
Куда ты? Нет Семена Ильича.
Почему нет? Где он?
С парохода на пристань поднимались ротмистр и дама. Дедушка опасливо покосился на них, прошептал:
—Потом расскажу. Пойдем...
На берегу Макарыч усаживал в пролетку Максима Петровича с теткой Пелагеей и Акимкой. Усадил, крикнул Махмуту:
—Гони, Ибрагимыч, чтоб искры из-под копыт сыпались! Для нас Макарыч нанял пароконную линейку. Когда уселись и поехали, он спросил:
—Как же это произошло, Данила Наумыч?
