Здравствуй, Арефа Тимофевна! — весело воскликнул он.— Что это с тобой приключилось? Уходила барыней, а вернулась побирушкой. Где же твои богатые одежды?
Как уж и рассказать-то, не знаю, золотенький,— смахивая слезы, произнесла Арефа.— Ведь это он, Силан Наумыч, дорогой одеждой-то прикинулся. Оболок меня всю, и стала я в ту пору ровно завороженная. Сам благочинный надо мной молитвы читал. Как до херувимской дошел, так одежда-то на мне паром взялась, под купол церковный взлетела и развеялась облаком.
Страх-то какой! — серьезно и сочувственно промолвил Максим Петрович, покачивая головой.
Я с недоумением смотрел на него. «Неужели,— думалось мне,—-он верит Арефе?» Но Максим Петрович скосил глаза в мою сторону, озорно подмигнул.
—И-их, золотенький,-- тянула Арефа.-— Уж чего я только от него не натерпелась. А слез, слез пролила!.. Собрать все — Волга посолонеет. Горькая, горькая моя доля! А грехов сколько он на меня навалил! Схожу вот к святому Федору болящему, помолюсь богову угодничку да запру себя в келейке монастырской и буду ждать смертного часа.
—Это ты, Тимофевна, ладно задумала. Пора уж и умирать.
Пора, пора,— соглашалась она.
Ну, а зачем же на старое подворье пожаловала?
-Да мимоходом я. Из церкви шла, дай, думаю, зайду.— Она торопливо переставила перед собой батожок и, как паралитик, затрясла головой.— Происшествие-то какое, золотень-кий. Начала на новой квартирушке пожитки свои разбирать, глядь, а клубочков нет. Из поярковой шерсти клубочки-то. Не забыла ли я их случаем?
Забыла, забыла, Тимофевна. Только какие же там клубочки? Клубчищи! —Максим Петрович расставил руки, растопырил пальцы.— Вот такие, фунта по два в каждом.
Ой, какие же у тебя глазки-то приметливые,— умилилась она.— А я иду, а сердце мрет: ну-ка да вы их куда-нибудь забелыпили.
А мы и забелыпили,— спокойно сказал Максим Петрович.
Арефа вздрогнула, выронила батожок. И без того сухонькое и маленькое лицо ее как-то все заострилось.
К-к-куда же вы их? — заикаясь и бледнея, спросила она.
А тетке, которой ты рублевку задолжала, отдали. Арефа подпрыгнула, заметалась, закричала:
—Что же вы, разбойники, наделали! Разве ж клубкам такая цена? Ну, чего ты зенки уставил, мошенник! — Она легко нагнулась, схватила батожок и замахнулась на Максима Петровича.— Да я ж тебя!..
Он перехватил бадик \ вырвал его у Арефы, глухо сказал:
А ну, марш со двора!
Я в полицию, в полицию! — визжала Арефа, устремляясь к воротам.
Запирая калитку, я радовался, что Арефа не получила клубков. Когда вернулся в камору, бабаня ворчала на Максима Петровича:
И чего ты с ней связался? Бросил бы ей клубки-то в морду, и вся недолга.
Куда бы проще,— хмуро сказал Максим Петрович, но тут же рассмеялся.— С твоей добротой, Ивановна, лет через сто бы жить. Нет у тебя плохих людей, все или хорошие, или уроды, и выходит, по-твоему, и тех и других жалеть надо. А я вот не такой. Терпеть не могу мразь человеческую. Всяких там плутов, жуликов...
Да ведь у плута, Петрович, концов искать — что у змеи ног.
А надо искать, надо! — воскликнул Максим Петрович.
Ой, да провались она, эта Арефа!..— махнула рукой бабаня.— Садитесь чай пить...
Мы еще не успели сесть за стол, как забрякала щеколда на калитке.
—Неужто опять она? — произнес Максим Петрович.
Я бросился на кухню, схватил кочергу и побежал во двор. Максим Петрович был уже возле калитки и, растерянно оглядываясь на меня, рвал задвижку. Пальцы у него соскальзывали с кольца. Я выбил задвижку кочергой.
За калиткой стоял щупленький старичок с окладистой сивой бородой. Щурясь из-под козырька фуражки с белым околышем, он передвигал на животе кожаную сумку и торопливым, щебечущим говорком сыпал:
Понимаете, все ноги оттоптал. Являюсь в номера к Акулине Евлампьевне, а она телеграмму не принимает. «Господин Горкин, говорит, изволили на Волгу выехать, покорнейше прошу доставить ее туда». Иду-с. Весь берег обошел, а их нет-с. Спасибо, надоумился, вспомнил, что господин Горкин приобрел княжеский флигель, и направился сюда. Если он в отсутствии, не примете ли за него телеграммку?
Примем, примем,— взволнованно говорил Максим Петрович.
Вот и великолепно-с! — Старичок порылся в сумке, вынул тетрадь, карандаш.— Распишитесь, будьте так любез-ны-с, и дозвольте узнать вашу фамилию... Очень приятно! — Старичок приложил руку к сердцу, когда Максим Петрович назвал себя.— Очень приятно, господин Поярков. Будем знакомы. Моя фамилия немного длинновата для памяти, но я рекомендуюсь по кличке: Дух. Пал Палыч Дух. Пока я еще дух добрый, но страшусь, страшусь, что война перекрестит меня в нечистого духа... Расписались? Очень хорошо. Изволь-те-с телеграммку. До свиданья!
Максим Петрович долго вчитывался в телеграмму, а потом сунул ее мне и бросился догонять старичка. Догнал, обнял, поцеловал...
«Выезжаем Саратова пароходе утром тридцатого Сержанин»,— прочитал я и, не помня себя от радости, побежал к бабане.
