— А что это за словесные экзерсизы[70]? — полюбопытствовала она светски, затянувшись и перекидывая полную ногу так, што приоткрылось на миг женское естество.
— А это, извольте видеть… — оживился судья, начавший прихорашиваться, но я слушать не стал и выскочил за водкой. Вернулся быстро, и соседи мои тут же начали похмеляться, не обойдя вниманием проститутку.
— Я, изволите знать, серёдка на половинку, — откровенничала та. — Вроде как воспитанницей у собственного папеньки числилась. Нагулял на стороне, да и не нашёл ничего лучше, как домой притащить…
— Серёдка на половинку, — бубню тихо, заткнув ватой уши и усаживаясь за учебник по географии, повернувшись к ним спиной. — Селёдка ты! На половинку! Протухшая.
Читаю и ем потихонечку. А фемина ета… ну што там нового услышу? Жалостливую историю? Даже если и не врёт, мне-то што? У каждой второй история жалостливая, да бывает, што и правдивая.
«Первому из европейских народов, от которого дошли до наших дней письменные памятники…»
Строфы эти прозвучали неожиданно громко, и как раз в тот момент, когда светская беседа аристократии помойки ненадолго прервалась. Мальчишка же, не обращая внимания на окружающую действительность, взлохматил руками коротко стриженные русые волосы, и снова углубился в книгу, отставив в сторонку пустую миску.
— Интересно у вас, — фемина подняла бровь. — Даже подобранные на улице мальчишки удивляют поэтическими талантами.
— Подобранные?! — воскликнул судья. — Да он заявился сюда и сообщил нам, что собирается здесь жить! Сообщил, понимаете?!
— Как интересно…
— А как насчёт продолжения, — Аркадий Алексеевич протянул руку и тронул проститутку за грудь, вытащив затем из рубахи и вторую увесистую дыньку, — бдзынь! Максим Сергеевич, я думаю, не будет страдать муками ревности?
— Да полно, господа! — усмехнулся тот, скидывая пропахшую потом рубаху с нечистого тела, — какая ревность! Устроим симпосиум, как древнегреческие мудрецы. Благо, в вине у нас недостатка нет – спасибо нашему юному другу! Гетера имеется, да и по части если не мудрости, так хотя бы знаний, каждый из нас мог бы сойти за светочь античной мысли.
— Если со всяческими французскими непотребствами, то по трёшке с человека! — деловито предупредила проститутка, жеманно отбиваясь от мужских рук, но охотно опрокидываясь на спину и перебирая ногами в воздухе, показывая мохнатый треугольник.
— О чём речь!? — судья скинул штаны, оставшись в рубахе и старом меховом жилете. — Становитесь-ка, душечка, на четвереньки. Буду вас по греческому, значит, образцу!
Заткнутые ватой уши помогали плохо, особенно когда соседи мои расшалились и начали бегать по флигелю голышом, играя в какие-то странноватые игры, непонятные человеку трезвому. Сплюнув, собрав книги, и спрятал их у себя на нарах – всё равно не дадут заниматься, мудрецы античные!
Не так штобы часто, но раз или два в неделю во флигеле творится какое-то непотребство. То блядей приведут, то в карты играют всю ночь, да не друг с дружкой, а какими-нибудь Иванами, от которых пахнет не потом, а кровью. А раз как-то было, што проповедник двинутый целую неделю жил, и целыми днями молились соседи мои, да в грехах каялись. Потом ничего, отошли – снова водку пьянствовать стали, да безобразия нарушать.
— Куда собрался? — поинтересовался Живинский, остановившись ненадолго и прикрывая срам ладошкой.
— Да в бани! — отвечаю судье, пока собираю чистое бельё, да мыло с мочалкой. — Небось до самого вечера будет резвиться тут.
— Это вряд ли, — прозвучало с ноткой грусти. — Разве что Максим Сергеевич, да и то не факт. Укатали сивку…
— Ладно! — машу рукой. — До вечера, господа хорошие!
— Симпосиум затеяли? — поинтересовался жадно прислушивающийся к шуму во флигеле знакомый голубятник[72]. У него недавно начали расти усы под носом, и появился смутный, но какой-то глупый интерес к женскому полу.
— Он самый, — вздыхаю.
— С кем?
— Да новенькая, — описываю фемину.
— А… сочная маруха, свеженькая. Говорят, раньше в дорогом борделе трудилась. Сам-то што, не выросла ишшо женилка-то? Хе-хе!
— Замолчи свой рот и лови ушами моих слов, Сёмочка, — отвечаю, как старый аптекарь и абортмахер Лев Лазаревич. — Не делайте мне смешно своими глупостями! Одень глаза на морду и посмотри, на кого ты разговариваешь! Ты знаешь мой характер по диагонали, так и думай тогда, на кого и когда говорить!
— Тьфу ты! — Семён аж отшатнулся. — Ты так говорил, што мне почудилося – пейсы у тебя выросли! Натурально, как у Льва Лазаревича!
Скалю зубы весело, и Семён тоже смеётся негромко, присаживаясь на корточки. Не дружки мы с ним, но так – разговоры разговариваем иногда о всяком-разном.
— Слыхал, Махалкина порезали?
— Да ну?
