— Сынок! — кинулся было ко мне какой-то портяношник, пахнущий старым тряпьём и сцаками. — Опохмели чилавека! Помираю!
— Сынки у тебя за заборами гавкают! — и ходу, пока новые желающие не набежали. Здеся так – замешкался, так сразу жаждущие подоспеют. У ково послабее, из рук вырвать могут. А кто просто мешкотный, тово окружают, да и начинается – дай да дай! Сами же руки к бутылке тянут да на жалость давят. Могут и тово, в ножки кинуться, опорки целовать. Если из крестьян кто, то и бывает, значицца – слабину дают, делятся.
Принёс да и поставил на стол.
— Какой молодец! — умилился Максим Сергеевич, который из военных, встав на трясущиеся ноги. — Быстро-то как!
— На здоровьице!
Не слушаю благодарностей и не желаю видеть, как они сейчас будут похмеляться, так што выскочил за дверь. И на площадь, к обжорным рядам!
Рынок уже полнёхонек, ну так мало не шесть утра! Самый разгар, так сказать. Прошёлся важно, поздоровкался со знакомцами, да и к Матрёнихе – та рукой уже машет.
— Иди-ка сюды, — говорит. — Сёдня у меня картошка на сале, да сало хорошее по случаю досталось, а не как обычно!
Принюхался, а там так пахнет! У меня ажно в брюхе зашевелилося всё. Ну чистая ета, амброзия. Не в каждом трактире небось извозчичьем так кормят! Миску из пиджака вытянул, и подставил. Как же! Не босяк какой, штоб с ладошки есть! Ем да и нахваливаю – рекламу делаю, значицца. Я так ел пока, ишшо семеро подошли.
— Говоришь, удалась картошка-то? — поинтересовался пожилой нищий в гимназической фуражке без кокарды, и длинном лакейском сюртуке по моде полувековой давности.
— Мёд и мёд! — ответствую степенно. — Только как картоха.
— Ишь! — крутанул тот бугристым от многолетнего пьянства носом, с торчащими оттудова длинными волосками. — Ловко сказано!
— Да и на вкус не хуже! — засмеялась визгливо Матрёниха. — Подходи, торопись, пока не разобрали! Картошка на сале така, што чисто мёд и мёд, тока как картошка на сале!
Брюхо набил, протёр миску и ложку чистой тряпицей, да и снова спрятал. И по рынку так вразвалочку – гуляю, значицца. Променад. Оно вроде и как и хорошо, но скушно как-то, маетно.
Я ж как? Привык, што делаю што-ништо постоянно. В деревне у тётки, у мастера мово проклятущего, потом по дворам в поисках работы шатался. Ну и летом тоже не бездельничал, там и вовсе – ого!
А теперя што получается? Можно, конечно, и по дворам пройти, но оно тово, и не шибко нужно-то. Есть где спать, што есть и што одеть-обуть. А лишняя копеечка, да у мальца, да на Хитровке… ей-ей, лучше не дразнить!
В возраст когда войду, тогда ишшо и ничево. А сейчас куда? По тайникам хранить – выследят, да и тово – прижать могут с ножичком. Учителкам отдавать боюся, а больше и не знаю никово. На Хитровке в моём возрасте нужно так – заработал, так и потрать сразу! Штоб никто не думал, што денежки у тебя водятся.
Пряники кажный день покупать, так разбалуюсь, а делиться со всякими-разными, так оно и ни к чему. Приучать-то!
Я когда на пансионат деньги отдавал, да всяко-разное для хозяйства своево закупал, так деньги и остались. Не так штобы много, но вот ей-ей, ажно карман жгли!
Купил тогда ножик хороший – вроде как кухонный, но такой, што и под ребро сунуть удобно. А вдруг? Вспомнил собаченцию ту, которую шкворнем приголубил, так руки и сами ножик взяли, теперь без него никуда!
А потом попались складнички. Я над ними тогда замер, мало што слюну не пустил. Три лезвия из хорошей стали, штопор, шило, да и сами такие, ничево себе. Костью слоновьей рукоятки отделаны, да с резьбой охотницкой, небось не у каждого барчука такое есть. Но и цена! Рупь пиисят!
Мялся-мялся, да и купил. Пять штук! Себе, потому как што, не чилавек? Заработал!
Лещу – в благодарность и вообще – штоб люди знали, што за мной не заржавеет. Услуга пустяшная была, да вовремя. Вся Хитровка будет знать, што не жадина я, и благодарным быть умею. Психология! В другой раз подойду к кому, так небось и не откажет! Монашку тому нищему, што с персидской ромашкой, тоже отдарился – штоф казёнки, да самонастоящей, а не какой обычно.
Мишке Пономарёнку ножичек, потому как обещался сувениром отдариться. Но ему только вечером севодня отдам – как договорилися через мастера ево, да через мальчишек хитровских. Самому же там ни-ни! Опасно появляться. Штоб не дразнить, значицца.
Саньке Чижу – не знаю, пока, как передам, но вот ей-ей! Скучаю по нему.
Ну и Дрыну с Ванькой и Акимом. Сходил на могилки, посидел там. Они, дружки-приятели мои, рядышком там. Прикопал ножичек, бабки с битком, да шариков несколько стеклянных. Пущай на Том Свете играются.
Шатался так по рынку, пока совсем светло не стало. Скушно! Дай, думаю, до дому дойду – как там мои соседи поживают?
Отворил дверь, глянул, а там и нет никово почти. Митрофан Ильич опохмелился, да и перестарался, сердешный – храпит на нарах, только занавесь колышется. Максим Сергеевич сидит в одних нечистых кальсонах, карты новёхонькие в руках перебирает, а более и ни души.
Ну да известное дело! На промыслах народ. Слезницы написал, да по адресам. Где молча на дверь покажут, а где и конверт сунут, а там бумажка от рубля!
