— Одно плохо, Егор Кузьмич, — судья уже неспешно наливает второй стаканчик, не втягиваясь в разговоры прочих пансионеров, оживившихся после принятия еликсира, — ваш социальный статус! Сословное деление, как ни крути, барьер достаточно значимый. Статус мещанина даёт хоть какие-то права.
— Вы правы, Аркадий Алексеевич, — настроение портится. — Ох, как вы правы!
Сел читать, стараясь не обращать внимания на шум – вскоре, прочем утихнувший. Многодневный запой подточил силы моих соседей, и почти все разбрелись по своим «нумерам».
— Помнится, — Живинский опустился на соседний стул, — вы говорили, что ваш отец из отставных солдат?
— Да, — нехотя отрываюсь от Жюль Верна, — ветеран Русско-Турецкой, воевал на Балканах и даже имел награды.
— Вот! — судья поднял палец с изъеденным грибком ногтем, — вот и решение вашей проблемы! Возможное. Да будет вам известно, молодой человек, что по окончанию службы солдаты из крестьян имеют право записываться в мещанское сословие!
— Он землепашцем был, — чуть вздыхаю и берусь за книгу, показывая тем самым нежелание разговаривать дальше.
— М-да… поразительное правовое невежство! Впрочем, чего это я? Откуда бы вам знать законодательство Российской империи? Мещанское сословие, да будет вам известно, не является препятствием к земледелию!
— Да? — я вцепился в книгу так, што руки мало не побелели, и впился глазами в лицо Живинского, но тот явно не шутит, — тогда…
— Разумеется, Егор Кузьмич, — светски наклоняет тот голову, разумеется! Мы всё-таки некоторым образом друзья, смею надеяться!
Соскочив со стула, обнимаю ево, не обращая внимания на запах и бегающих по одёжке вошек.
— Единственное, — говорит тот чуть смущённо, когда я отпустил ево, — потребуются деньги. Не мне! Запросы, почтовые сборы… Не могу пока сказать, сколько.
— За етим дело не станет, Аркадий Алексеевич!
Любое письмо – событие не рядовое в Богом забытой деревеньке, а письмо из Москвы и подавно. Народу в избу набилось столько, что для спасения от духоты пришлось отворить дверь.
Ванька Прохоров, бегавший позатой зимой в церковную школу и научившийся мал-мала разбирать грамоту, взял конверт с известным волнением. Торжественно, хотя и с изрядной запинкой, зачитан адрес получателей, и головы деревенских поворотилися в сторону Ивана Карпыча и Катерины Анисимовны. Это кто ж им из самой Москвы писать может?!
Отношение к любым бумагам официального вида в крестьянской общине от века настороженное, да в общем-то и не зря. Мало хорошего приносили такие бумаги, всё больше известия о новых налогах и повинностях.
А тут – не просто письмецо из дешёвой сероватой бумаги, свернутое треугольником и переданное через третье руки с попутчиками, а официальное, в конверте с марками!
— Распечатывай, — с толикой волнения сказал Иван Карпыч, утирая льющийся со лба пот. Ванька осторожно, не без внутреннего трепета, сломал сургуч и вскрыл конверт.
— З… д… Здравствуй, — начал читать Ванька, напрягаясь всем телом от непривычной умственной работы, — на мно… жество лет раз… любезная! Моя тё… тушка Ка… терина! Аниси… мо… вна!
Народ загомонил так, что чтецу пришлось прерваться. Эк! Не ошибка вышло, действительно из Москвы письмецо, да по адресу.
— Тиха! Загалдели, как цыганки на базаре! — прервал гомон Иван Карпыч. — Чти давай!
— Шлёт тебе поклон пле… мянник твой Пан… к… ратов! Егор Кузьмич.
— Ишь! — едко заметила вредная бабка Афанасиха. — Кузьмич он! Щегол, а туда же – Кузьмич!
Послышались смешки, но тут Ванька тряхнул листом, и на стол спланировали ассигнации. Народ замер и казалось, даже перестал дышать. В наступившей тишине деревенские таращили глаза на невиданное богатство.
— И правда Егор Кузьмич, — всерьёз сказал кто-то из мущщин, — раз такие деньги в конверте шлёт.
У иного из них хозяйство стоит и побольше, но нужно признать, что и не шибко больше. Землица, изба, скотина и весь скарб с трудом тянул на ети чудовищные, непостижимые человеческому разуму, деньги. В конвертике!
Молчавшие разом, будто взорвавшись, загомонили, как птичий базар по весне. С трудом утихнув пару минут спустя и приоткрыв ишшо ширше дверь, замолкли.
— Чти дальше, — слабым голосом велел Иван Карпыч, едва не сомлевший от вида денег. Прохоров продолжил читать, то и дело косясь в сторону ассигнаций, так и лежавших на столе, перед всем собравшимся честным обществом.
Чтение затянулось мало не на час, постоянно прерываемое длительным обсуждением едва ли не каждого предложения. Единственное – деньги на столе уже не лежали. Дождавшись подтверждения, што деньги предназначаются им, Катерина Анисимовна прибрала ассигнации за пазуху и для верности скрестила побелевшие руки на груди. Намертво!
— …и прощаю все тумаки и… слова обид… ные!
Аксинья при етом плотно сжала губы и пошла белесыми пятнами, но смолчала.
— …Привет пере… дайте! Дере… венским. Скажите, — Ванька запнулся, и напрягся ишшо сильней, сощурив донельзя глаза и вчитываясь напряжённо в красивенькие буковки на дорогой белой бумаге, — о каж… дом помню, и о не… ко… торых! Даже память добрую имею!
