К двадцать девятому июня, дню Святых Петра и Павла, все осадные машины проработали уже неделю, а стена все еще оставалось невредимой. Конечно, по сравнению с восьмимесячной осадой Антиохии неделя не срок, но еда опять была на исходе, воинов тревожила постоянная нехватка воды, и пилигримы с ужасом думали, что до зимы им не продержаться. В войске постепенно воцарялось уныние: многие бароны в Европе пережили долгие осады своих замков и могли представить себе, за какую трудную задачу взялись паломники. Своевременный приход генуэзского флота они продолжали считать милостью небес, но за десять дней пылкие надежды стали угасать. Паломники не забыли, как им пришлось уйти из-под стен Акры, и кое-кто уже обсуждал, как проще ломать осадные машины перед отъездом домой. В армии сильна привычка: каждый считает, что новая битва должна кончиться так же, как предыдущая, и войско, потерпевшее неудачу, готово к следующей.
Как всегда, разноплеменные отряды стали винить в неудаче союзников. Прованцев давно недолюбливали за то, что они поддерживали этих трусливых еретиков-греков, но особенно всех раздражало, что они питались и были экипированы лучше своих соседей; герцог Нормандский и граф Танкред не могли найти общего языка с графом Тулузским, и без герцога Лотарингского, игравшего роль буфера, совет вождей давно бы раскололся. Даже религиозное чувство ослабело до последней степени, несмотря на святость земли, на которой был разбит лагерь, а мессу с каждым днем посещало все меньше народу, поскольку равнодушные и апатичные люди предпочитали по утрам подолгу лежать в постели.
Только одно обстоятельство поддерживало дух осаждающих. Хотя стенобитные машины не добились заметного успеха, но строительство осадных башен близилось к концу. Чтобы они оказались выше крепостных стен, их следовало построить в три яруса, да еще соорудить боевую платформу и сходни. Плотники завершали второй ярус, и ни одна башня пока не развалилась. Башни строили за скалистым гребнем, скрывавшим мастеров от глаз неверных; каждый день толпа любопытных следила за тем, как они пилили и сколачивали, а потом пилигримы возвращались в лагерь с воскресшей надеждой на победу.
Однако воинский дух паломников явно падал день ото дня, и вожди пытались придумать, как приободрить воинов. Восьмого июля был устроен крестный ход вокруг крепости в ознаменование месяца со дня начала осады. Под балдахином несли святые дары, звучали псалмы и курились благовония, а следом клирики несли реликвии и образа святых. Стройными рядами паломники обошли священные стены, держась подальше от баллист и катапульт. Они не просили Бога о чуде (хотя подобное часто предпринималось перед битвой или испытанием типа Божьего суда), но просто напоминали Ему, что прибыли в Святую Землю сражаться за Его дело и вправе рассчитывать на Его помощь. Неверные на стенах подняли страшный шум, наперебой выкрикивая замысловатые оскорбления. Вполне возможно, что эта акция их смутила: в глубине души каждый побаивается, что военная магия противника может оказаться сильнее. Когда крестный ход закончился без жертв и каких-либо серьезных инцидентов, пилигримы действительно почувствовали некоторое воодушевление. Многие из них мечтали о ленах, другие надеялись вернуться домой с богатой добычей, итальянцы стремились основать здесь богатые и процветающие фактории, и все понемногу забыли, что участвуют в Священной войне. За три года военных действий, прошедших в состоянии вооруженного нейтралитета по отношению к откровенно враждебным или равнодушным собратьям-христианам, тот пыл, с которым они, рыцари, выступали в поход, давно угас.
Девятого июля стало ясно, что процессия была устроена не зря. Настроение войска резко переменилось. Воины привыкли воспринимать паломничество как бесконечный путь неведомо куда, но стремление двигаться вперед, бурление молодости и осознание необходимости добиться своего любой ценой, присущие им изначально, после долгой осады Антиохии по-настоящему так и не вернулись. Теперь всем им не терпелось закончить поход, и особенно тягостно давалось ожидание тем, кто мечтал о доме. Такие горячие готовы были даже на безрассудный риск, стремясь поскорее захватить город и поставить на этом деле жирную точку. Вместо того чтобы следить за работой таранов, день и ночь долбящих стену, рыцари толпились вокруг плотников, сооружавших осадные башни, а по возвращении в лагерь точили мечи. Сам Рожер не горел желанием участвовать в штурме. Падение города не сулило ему легкой жизни землевладельца ни в Сирии, ни в Европе; так что он цеплялся за свою вассальную клятву и боялся даже подумать о том времени, когда герцог Нормандский снимет его с довольствия и перестанет о нем заботиться. Но паломничество не могло продолжаться вечно, и Рожер знал, что единственный шанс обеспечить себе старость — это совершить геройский поступок во время штурма, который заставит какого-нибудь сеньора загореться желанием сделать юношу своим вассалом.
