Когда поздний ноябрьский рассвет окрасил небо, дозор возвращался на восток, к временному мосту на краю лагеря. Рожер передал коня дожидавшемуся его слуге и громко позвал Анну, чтобы она помогла ему снять доспехи. Жена вышла из хижины полусонная, дрожа на холодном ветру.
— Доброе утро, Рожер! Ну и погода… Как прошла ночь? Я слышала, герцог Нормандский сегодня был с вами. Тебе представилась возможность отличиться. Сумел ты ею воспользоваться?
— О да, сумел. Только совсем не так, как ты думаешь. Банда турок попыталась совершить вылазку по мосту, а герцог Нормандский поскакал на них в атаку, не сказав нам ни слова. Я замешкался, а потом мой конь заартачился и встал как вкопанный. Герцог при всех сделал мне выговор за плохую выездку. Он хорошо запомнил меня, и теперь нам не видать замка как своих ушей!
Он зашвырнул оберк в хижину и выругался. Целых пять часов он пытался найти себе оправдания, пока в конце концов не пришел к выводу, что во всем виноват проклятый конь.
— Ах, как жаль, дорогой, — испуганно сказала Анна. — Не конь, а наказание! Наверное, тебе следует попрактиковаться на чучеле. Займись этим днем, в таком месте, где тебя увидит герцог. Может быть, твое желание исправиться произведет на него хорошее впечатление.
— Будь я проклят, если стану учиться верховой езде на виду у всего войска! — взорвался Рожер. — Не собираюсь я производить впечатление ни на герцога, ни на кого-нибудь другого! Я бы с удовольствием вообще убрался с его глаз куда подальше. У меня это дурацкое паломничество давно в печенках сидит! Замучился как собака. Буду спать весь день. Когда ты сменишь подкладку шлема? У меня от грязи начинается головная боль. Завтрак готов?
Он впервые сорвал злость на Анне и, как ни странно, почувствовал себя лучше.
Проспав до середины дня, Рожер проснулся. Он хорошо отдохнул, но что-то подсказывало ему: радоваться нечему. Он не мог вспомнить причину своего плохого настроения, но через секунду в памяти всплыла злосчастная ошибка, совершенная им прошлой ночью. Все же сон приободрил его, и прежняя злость не возвращалась. Он насвистывая вышел из хижины и поцеловал жену, стоявшую на коленях у костра. Она повернула к нему хмурое лицо, но улыбнулась, увидев, что муж в хорошем расположении духа. Чиновники графа Блуазского выдали им по куску мяса непонятного происхождения. Они называли его верблюжатиной, но по лагерю гуляла шутка, что это мясо мертвых турок. Ладно, все лучше, чем надоевшая просяная каша. За едой к ним присоединилась госпожа Алиса, и обед прошел довольно весело. Весь лагерь был в приподнятом настроении. Оказалось, граф Танкред за ночь успел построить осадный замок, который отрезал туркам пути подвоза продовольствия. Антиохия стояла на северном склоне крутого утеса, и с юга подъезда к ней не было. Лагерь пилигримов перекрывал путь на север, а новый форт преграждал западную дорогу. Все турки ездили верхом, и в городе скопились тысячи лошадей. Стоит им начать дохнуть от голода, и враг рано или поздно запросит пощады.
Однако их ожидало разочарование. В полдень ворота Святого Георгия распахнулись как обычно, и гарнизонные лошади вышли на пастбище. Осадный замок Танкреда был выстроен на склоне, отделенном от западной стены крутым ущельем, по которому протекал ручей, впадавший на севере в Оронт. Несколько турок следило за замком, в то время как лошади вволю паслись на просторном северном берегу реки. Конечно, пилигримы могли совершить вылазку и загнать турок обратно, но усталые лошади паломников и сами не успели бы пощипать травку. Кроме того, никто не знал, когда турки откроют ворота, а постоянно держать наготове крупный отряд было невозможно. И эта попытка кончилась ничем…