Уродская лаборатория располагалась в одном из старых корпусов. Для физики и химии возвели новую пристройку, кубоид со стеклянными стенами и абстрактными мозаиками. Лаборатория имела вид готический, и готическими золотыми буквами по синему было выведено над дверной аркой: «Естествознание, анатомия и физиология человека». Дверь была дубовая, тяжелая.
Маркус вошел и увидел ряды высоких пустых столов и табуретов, змеино изогнутых медных кранов, лилипутских фарфоровых раковин, газовых труб, ламп под зелеными абажурами. В проеме окна, в солнечных лучах, стоял человек в белом халате, из-под которого выглядывали мятые шерстяные брюки.
– Сэр, – позвал Маркус и дернулся от собственного голоса, показавшегося оглушительным ревом. Но голос был тонок, смутен и слаб, как ступни, которые он больше не мог заставить идти.
Симмонс обернулся с улыбкой:
– Здравствуй, дружище! Ну, что новенького?
Маркус медленно сжал дверную ручку и, цепляясь, ополз на пол. Дверь мотнулась, ненадежна – истую ненависть ощутил он к этой зыбкости.
Симмонс бегом обогнул ряды столов:
– Спокойно. Не волнуйся. У тебя был шок? Ляг, так будет легче.
Он не прикоснулся к Маркусу. Нагнулся с тревожной полуулыбкой:
– Ляг, ляг. Лучше будет.
Маркус осторожно лег на линолеум, а руки, по какой-то странной надобности, чинно вытянул вдоль тела. Над ним сияло и реяло склоненное лицо Симмонса.
– Это шок, – повторил тот.
Маркус в знак подтверждения закрыл глаза.
– Тебе нужно попить.
Симмонс принес воды в мензурке и поставил возле его головы. Маркус неловко повернулся и, опершись на локоть, со слезами на глазах, стал потихоньку пить. У воды был слабый химический привкус и эфирный запашок, всегда витавший в лаборатории.
– Ты видел что-то? – Симмонс теперь стоял на коленях и пристально глядел ему в лицо.
Эта простота пополам с напором утвердила Маркуса в смутной мысли о предзнаменованиях и воле судьбы. Любой другой человек, конечно, спросил бы, не болен ли он. Маркус повернул голову туда и сюда.
– Какие-то объекты? – Симмонс всматривался, улыбался.
– Не объекты.
– Не объекты. Понимаю. А что?
Маркус вспомнил, как Симмонс говорил с ним о математических ландшафтах. А сразу после – как метался его затравленный разум, уворачиваясь от Билловых неотступных вопросов.
– Что же? – мягко настаивал Симмонс.
Маркус закрыл глаза, стиснул губы. Потом тихонько открылся и пробормотал:
– Свет. Я видел свет.
И снова закрыл, замкнул все, что мог.
– Свет. Понимаю. Какой именно?
– Не знаю. Слишком яркий. Страшный свет. Живой… понимаете?
– Ну разумеется! Разумеется, понимаю. Продолжай.
Маркус открыл рот, и ему сделалось невыносимо. Потом оказалось, что он лежит головой на чем-то мягком, завернутый в какую-то ткань… ах да, Симмонсов плащ. Бессилие облекало Маркуса, как кокон. У самого лица возникло лицо Симмонса.
– Ты пережил шок. Лежи. Лежи спокойно, пока не полегчает. И не беспокойся: я обо всем позабочусь.
У Маркуса не было выбора.
– Я пока закончу тут свои дела, и, когда тебе полегчает, мы еще поговорим.
Симмонс ходил вдоль столов, составляя пирамидками алюминиевые контейнеры и банки с пробковой крышкой. Он казался удивительно устойчивым и в высшей степени нормальным. Он чуть слышно насвистывал сквозь зубы что-то веселое. Маркус вспомнил препарацию дождевого червя. Симмонс взял червей, чтобы всем хватило, и по одному бросал их в емкость с хлороформом. Черви выцветали и пенились. Потом Маркус должен был подрезать и, растянув, приколоть булавками ко дну ванночки лиловато-бурую ускользающую кожу.
Лаборатория имела долгое прошлое, вдохновленное гуманистическими устремлениями отцов-основателей. Здесь, изучая развитие видов, лап и плавников, крыл и листьев, юноши должны были усвоить первейшую заповедь: познай самого себя.
На верхних полках махагоновых шкафов за стеклянными дверцами примостились птичьи чучела: сова, крачки, пыльная стайка зарянок и вьюрков. Ниже покоился на боку скелет, свесив сцепленные проволокой суставы. Еще были коробки, а в них отдельные позвонки, плюсны и предплюсны, меловые и кремовые, гремящие по столам, как игральные кости, в руках мальчишеских поколений. Рассыпаемые, сгребаемые в кучу, исчезающие в шкафу до следующего раза.
