– Это игровые поля. Мне там всегда не по себе. Могу забыть, где я, могу потерять… Могу рассеяться, – сказал он, важное слово предлагая учителю, как пароль или заложника.
– Рассеяться значит выйти из тела?
– Я не знаю, что вы имеете в виду. Можно, наверно, и так сказать. Это технический прием, трюк. Когда я был маленький, я это делал, когда сам хотел. А теперь оно на меня находит.
– Техника, прием… Хорошо, отлично! И ты можешь это делать по желанию?
– Я это не люблю. Теперь уже нет.
Симмонс просиял улыбкой:
– И из-за этого приема у тебя был сегодня шок? Из-за него был свет?
– Нет-нет. Нет. Я вообще ничего не делал. Точно. Это
– Уже лучше. Теперь скажи, что именно она
– Я не могу… Это было страшно. Она меня затеснила, зажала. Я боялся, что… что она меня уничтожит.
Симмонс возбужденно потирал руки.
– И ты решил, что с тобой что-то не так?
– Я же говорил. Мне было страшно. Я распадался, не мог себя удержать.
– Может, и не нужно было. Может, тебе предстала некая Сила.
То, как Симмонс принял его рассказ, одновременно ободряло и тревожило Маркуса. Ободряла легкость, с какой учитель распознавал и именовал вещи, которые, как с ужасом думал Маркус, случались с ним одним. Тревожило то, что у Симмонса, кажется, были некие намерения, планы, образ будущего, а Маркус вовсе не был уверен, что все это ему нужно.
– Для этих вещей есть термин, Маркус. Фотизм. Световые потоки и ореолы, часто возникающие в миг откровения. Это известное явление.
– Фотизм, – неуверенно повторил Маркус. Кажется, можно было уже приподняться и сесть.
– Об истоках его ученые, конечно, спорят. Но само явление известно, описано и обсуждается.
– Да?
– Боже! – вскричал Симмонс. – Да разве ты не понимаешь, что пережил, возможно, то же, что Савл на пути в Дамаск?[113] То, что пастухи видели в полях по ночам? Всем им было страшно – до ужаса. И тебе должно быть страшно, потому что это не шутка. Нужно уметь выдерживать такое, отвечать. А ты не умеешь.
– Я вам говорил, что в Бога не верю.
– А я тебе говорил, что это не важно. Верил бы только Он в тебя. Когда начался фотизм, ты что-то сказал?
– Я сказал: «Господи».
– Вот именно.
– Да ведь все же это говорят. Постоянно. Это ничего не значит.
– Незначащего не бывает. Слово без причины не молвится, и я заранее знал, что ты тогда сказал.
– Каждому могло…
– С тобой случается слишком много совпадений. Из которых важнейшее – встреча со мной. Эти силы, которых ты справедливо боишься, – я знаю способы стать их проводником. Я учусь тренировать сознание. Да, это медитация, если желаешь, но на научной основе. И вот ты пришел ко мне. Ты можешь сейчас убежать, но Бог устроит тебе шок посильней, и ты вернешься.
– Нет.
– А я говорю – да. Как проявилась Сила?
– Она как-то изменила мое чувство масштаба.
– Ты что-то видел?
– Геометрическую фигуру.
Симмонс пришел в возбужденное движение. Он принес опешившему Маркусу карандаш и бумагу и вынудил его фигуру нарисовать.
На бумаге она выглядела обыкновенно, но память о ней еще отзывалась опасностью.
– Это знак бесконечности, – объявил Симмонс.
Маркус робко заметил, что фигура походила на зажигательное стекло.
– Тоже знак бесконечности. Бесконечной энергии, проходящей через некую точку.
Он станет… да, он станет нашей мантрой, предметом совместного созерцания и медитации.
Маркус молча смотрел на символ бесконечности. Теперь, когда им занялся Симмонс, символ, казалось, уменьшился. Вообще все уменьшалось, делалось нестрашным в оболочке из быстрых Симмонсовых слов, хотя сам-то он стремился все оболочки снять. Тайна была названа, и вот уже она отдалялась, таяла, становясь впервые лучистой и желанной.
Симмонс, ясный и здравомыслящий, оперся на учительский стол и начал рассказывать.
