Весна. Стаяли снега. Небо высокое и голубое. Всё оживает, и вот-вот распустятся листочки. Молодая активная травка уже пробилась на свет и топорщится зелёными пиками, как тысячи зелёных маленьких ежей. Я иду по дорожке. Нет, мне нужно пройтись по траве, не по проложенной дорожке, только тогда я чувствую, как отступают все заботы, исчезает напряжение, исчезает боль, причинённая окружающими вольно или невольно. В душу входит жизнь, успокоение, любовь ко всему на свете и к собственной жизни. Какая это часть моей жизни? Кто знает? Как много уже позади. А сколько впереди? Как распределятся радости и беды, светлые дни и огорчения, тоска безысходности, когда не хочется жить и в отчаянии кажется, что есть только одно избавление от всего . . . А потом – счастье запрокинуть голову и увидеть голубизну высокого неба, белые узоры облаков и резную зелень листвы.
Все печали в сторону! Зеленеет трава, высокое синее-синее небо! Так хочется взлететь и кружить, кружить. . . то ли в танце, то ли в полёте, как бывает во сне.
Суббота. Все дома. Готовлю обед. Стараюсь чем-то украсить обычную еду. Что? Жареная картошка. Купила один сочный, толстый зелёный перец. В салат из капусты мелко крошу сочную тёмно-зелёную мякоть перца. Вкус заметно улучшается, да и аромат перца притягивает желание его отведать. Жарю куриные окорочка, они дешевле мяса. В глубокую сковородку, посолить, добавить луку, ещё лучше – чеснока, заливаю водой – так сочней (иногда еще сметану или майонез, смотря по состоянию кошелька и наличия оных). Теперь быстро в духовку, через 40 мин готово, сочное мясо с золотистой, хрустящей корочкой. На первое – щи, почти обычные, но с сухими грибами, собранными три года назад, когда мы ещё бывали в деревне Огорелкино, за Владимиром. Обед готов, все к столу. Довольны. Убираю посуду. Осталось совсем чуть-чуть, и с кухней будет покончено. Как-то нехорошо. Хочется всё бросить, мутит от вида кухни. Нет, глупости, надо закончить. Никого не хочу просить о помощи, раз уж разбежались по своим делам и желаниям. Не хочу! Не хочу!
Боль, жуткая боль в сердце, под лопаткой, вдоль левой стороны от груди, по шее, к голове. В глазах как-то зарябило, темнеет. Нет, упасть я не должна! Дойду. Скорее. Легла. Отчаянная, затемняющая свет боль. Не удержала стон. Подошёл Володя, увидел, сел рядом на маленькую табуреточку, держит за руку.
– Что случилось? Чем помочь? Какое лекарство? Светка, лягушонок, скажи что-нибудь!
А я не могу. Его слова уплывают. Глаза, губы – всё тяжелое. Нет ни сил, ни желания отвечать. Всё уплывает, становится прошлым и не важным.
Я уже далеко. И ухожу, и ухожу, всё дальше, в темноту. В тёмный, длинный тоннель. Я знаю, что это тоннель, хотя в полной темноте, даже черноте, ничего не видно. Но я перемещаюсь по нему вперёд (лечу?), сначала медленно, потом быстрее и знаю, знаю: я должна увидеть просвет в конце тоннеля, он вот-вот появится. А вот уже впереди засветилась неясная ещё точка, потом шире, шире. Я лечу всё быстрее, быстрее. Яркий белый свет в шестигранном конце тоннеля. Ближе, ближе! Я уже в невозможном, внутри светового пятна. Дальше пространства нет, только свет! И тут передо мной, чуть выше меня, как на ступеньке, появляется ОН. ОН! Я это знаю. ОН высок и светел, в светлом свободном одеянии. А лицо – оно есть, но его как бы нет, оно неясно, но знаю, что обращено ко мне. Опускаюсь на колени (это порыв, невозможно иначе, знаю, чувствую!), обращаюсь к нему. Я не говорю, я мыслю и знаю: ОН меня слышит.
– Прости меня. Прими меня. Прости!
ОН поднимает руку:
– Погоди. Поговори с ним
– ОН указывает вправо от себя, и я знаю (знаю!), что сейчас увижу отца! Поворачиваю слегка глаза и вижу: рядом с НИМ, справа, появляется отец. ОН протягивает надо мной руку и отступает, исчезает, оставляет со мной отца. Отец тоже в светлом одеянии, лицо также не отчётливо. Но это отец. Я знаю, я чувствую, что он улыбается мне. Я пытаюсь вглядеться в его давно не виденное лицо, в ясные ярко-голубые глаза. Я протягиваю к нему руки, хочу дотронуться до его одежды, до руки. . .
– Папочка, родной мой! Как же долго тебя не видела, как я соскучилась. Как мне нехватает тебя, как устала, хочу быть с тобой, прислониться к тебе, почувствовать твою любовь и добро.
Глаза у папы грустнеют, он ласково качает головой.
– Нет, дочка! Я тоже очень соскучился по тебе, рад тебя повидать. Доченька моя, Ланка моя, тебе трудно, одиноко без меня. Милая, отважная моя девочка, ты же сильная, держись! Я так хотел защитить тебя, да вот судьба рассудила по-другому. Смирись, такая
твоя доля. У тебя ещё много дел там, тебя ждут, иди. Я так люблю тебя!
Он гладит меня по волосам, по щеке, я чувствую тепло (!) его руки. Его родные, знакомые руки опускаются мне на плечи и как бы слегка отталкивают.
– Прощай! Иди.
